Yanushevich, our life

Сегодня 95 лет со дня рождения Зои Васильевны Янушевич

2011-04-18T09:47:00.000-07:00

Тюльпаны в сегодняшний памятный день у Жени дома.

Нашей дорогой Зоечке сегодня исполнилось бы 95 лет. Родилась 5 апреля (18-го по новому стилю) в селе Новая Гребля – тогда Полтавской губернии, на Украине. Говорила «я – миколаївська», т.е. родилась еще при Николае II. Далекие и невероятные времена с совсем другой жизнью. Написала о себе воспоминания, оставила после себя много – и в науке, и в жизни.

Всю жизнь Зою тянуло в это место, туда, где появилась на свет.

Зоя около школы в Новой Гребле, в которой мама Зои, Наталья Васильевна, работала учителем и где родилась Зоя. Фото 1970-х г.г.

Эта школа, это место, есть и сейчас. Фото 2010 года:

Сегодня 110 лет со дня рождения Александры Васильевны Бородулиной

2010-11-19T06:56:00.000-08:00

Александра Васильевна у нас в саду в Пушкине.

110 лет тому назад, в 1900-м г., в деревне Подберезье Новгородской губернии родилась наша дорогая Александра Васильевна Бородулина, Александрушка, друг нашей семьи. Время пронеслось, и вот уже 28 лет, как её нет на свете. Кажется, только мы о ней и помним, больше никого не осталось. Частично молодость ее проходила в соседней деревне Тютицы, где жили родственники. Обе деревни находятся на трассе Новгород – Петербург. В Подберезье Александра Васильевна и была похоронена в 1982 году.

Александра Васильевна у себя на балконе в Павловске.

По ее рассказам, еще в 1914 году она девочкой ездила к каким-то родственникам в Петербург. Город произвел на нее огромное впечатление - всё было необычно нарядно и по столичному шикарно. Но город был дорогой. Оттуда привезла она такую присказку: «Хорош город Питер, да все бока вытер».

Ездили они тогда гостить к кому-то в район Пискаревки. От Финляндского вокзала до нынешней площади Калинина (кинотеатр «Гигант») ходил электрический трамвай, а далее была конка (трамвайная линия на конной тяге).

Зоя – Рите в 1983 г.: «А помнишь ли ты, какой сегодня день? Это же именины Александрушки. Всегда ходили к ней еще с Женей маленьким, в дождь и слякоть».

Из писем Александры Васильевны:

22 сентября 1975:

«Часто веду беседу сама с собою и думаю, что сердце у меня не старое, а только усталое… Если б были в груди дверцы, посмотрела б, что там на сердце. Так уж не хочется дружить со старостью, а куда деваться – не знаю».

1976:

«Приближается праздник Святой Пасхи, светлое Христово Воскресение, буду просить и надеяться, что и мои чувства просветятся и согреются, и я в людях увижу любовь и ласку друг к другу».

Голубое небо над деревней Подберезье

Верующей была. Очень мало кому дано.

Здесь еще об Александре Васильевне Бородулине в главе "Павловцы" из книги Зои Янушевич.

Здесь ее пословицы и поговорки.

Здесь см. видеоролик с Александрой Васильевной.

5 февраля 2010 г. умерла Наталия Николаевна Масленникова

2010-02-09T08:53:00.000-08:00

Наталия Николаевна Масленникова в Свиридовке, на Украине, примерно в 1975 г.

Наталия Николаевна Масленникова родилась 12 ноября 1928 г. Была историком, специалистом по Псковской области. Ее муж - Вячеслав Михайлович Крузенштерн скончался двумя годами ранее. Зоя познакомилась с ней в Сигулде в начале 1970-х г.г. на какой-то исторической конференции. Редкий случай, когда стали друзьями в таком возрасте. Правда, на время нашего с Женей отъезда за границу она и ее мама перестали с нами общаться... Потом восстановили дружбу. Последний раз я разговаривал по телефону с Натальей Николаевной в середине лета прошлого года. Осенью прошлого года сообщили, что у нее инсульт.
5 февраля она умерла в какой-то частной клинике Петербурга. Была свидетелем большой части нашей жизни, знала нас всех. Всё. Их больше никого нет.Здесь воспоминания Н.Н.Масленниковой о З.В.Янушевич.

Деревянки

2008-09-13T09:34:00.001-07:00

Фото начала ХХ века. Это три брата Деревянки с женами и детьми, справа стоит их сестра Евдокия Михайловна, наша прабабушка. Все из Свиридовки Полтавской губернии. Братья крепкие, «стержневые», предприимчивые. Все начинали с нуля и благодаря труду и усердию добились достатка и положения в обществе. Тот, что в середине, уехал в Харьков, поначалу работал простым рабочим на заводе, потом сам стал владельцем завода. Два других – близнеца – уехали в Ялту. Трудились. Стали владельцами гостиниц. В 1913 г. наша бабушка Наталия Васильевна, 20-летняя барышня, ездила в Крым и навещала своих дядей. Но вот ее дочь Зоя поехала в Ялту в году 1938, и уже никого не смогла найти. В семье о них часто рассказывали, думали-гадали, куда они могли деться, хотя как раз такие люди и «девались» после захвата страны большевиками. И вот мне попалась справка из ялтинского архива:

«Деревянко Илларион Михайлович (год рождения не указан), уроженец Полтавской губернии, житель Ялты, член городской думы. Деревянко был допрошен. На его анкете резолюция: «расстрелять». «Суд» состоялся 7 декабря 1920 года.
ww.swhttp://wolkov.narod.ru/doc/yalta/02-1.htm

А вот нашлась кое-какая информация о харьковском брате (тот, что в середине). Его звали Яковом Михайловичем. Он упоминается в связи с Свято-Трехсвятительским храмом
Харьковской епархии. В 1929 году большевики приступили к закрытию храма. «Управлял всеми делами храма Приходской церковный совет, избранный прихожанами, количество которого первоначально было немногим более ста человек. Его председателем до 1929 года состоял Яков Михайлович Деревянко».
http://www.trisv.narod.ru/life.html

Евгения Ипполитовна Янушевич-Костецкая (1885-1966)

2008-05-21T10:03:00.000-07:00

Евгения Ипполитовна Янушевич,
26 июля 1905 г.

В начале прошлого века, очевидно, ввиду проживания семьи Янушевичей в Бердичеве (отец Евгении, Иван Янушевич работал там литейщиком на заводе), Евгения Ипполитовна жила в Бердичеве в доме некоего Фукса и заведовала женской гимназией. Там же она познакомилась со своим будущим мужем Семёном Марковичем Костецким, вышла за него замуж. Он был молодым преподавателем рисования. В то время этот предмет был очень важен в образовании.

Рита Янушевич, 6 января 1981 г. "Когда-то 6-го января отмечали день рождения тети Жени, шли в гости к ней на Левковскую.... Праздничное настроение... Сочельник..."

Ира Костецкая, 1939 г.
Ее дочь Ира Костецкая была хорошо образована, прекрасно рисовала маслом и хорошо играла на фортепьяно, что дало ей возможность преподавать в Житомирском музучилище.

(По записям Георгия Николаевича Янушевича)

Май 1964 г., Евгения Ипполитовна Костецкая пишет Рите Янушевич: «…племянники же, которые живут рядом в Житомире, никогда не зайдут и не спросят, имеет ли тётя кусочек хлеба и хоть рубль денег. Такое их отношение убивает морально… могу погибнуть, а они и не вспомнят…»

«Я, потеряв отца и такую любимую, преданную мать, за небольшой период времени лишилась трех братьев, самого старшего, похожего на него по характеру самого младшего, и среднего. И старший, и средний – оба жертвы культа личности, а младший под впечатлением этого очень переживал и умер скоропостижно. Как больно, как тяжело перенести всё это! Когда родился мой самый младший брат, Арсентий, мне уже было больше 20-ти лет, я как мать полюбила его, такого крошечного, беззащитного, и всегда питала к нему чувство большой любви, и с его стороны получала и любовь, и уважение, как от сына».

Рита Янушевич. Итоги. 1-е декабря 1997 г.

2008-02-07T09:31:00.000-08:00

Маргарита Янушевич
Наступило время подведения итогов, воспоминаний. Мне уже 71 год. Всё, что происходило в нашей стране, коснулось, ударило. Никакая беда не прошла мимо.

Самое тяжелое – 37-й год. Тяжелее войны, блокады. Не могу простить, забыть гибели своего отца, такого умного, интеллигентного, образованного. Отец окончил Киевский университет, был юристом, судьей, увлекался литературой, на темы судебных историй писал очерки. В 1915 году его призвали в армию, на 1-ю мировую войну, он имел низший офицерский чин. С тех пор он помечен клеймом «белый офицер». Всю жизнь преследовали, лишали работы. В 37-м году пришли за ним. Он был в отъезде. Вернулся и сам пошел к ним узнать, зачем приходили. Больше его не видели. Через некоторое время получили сообщение – «осужден на 10 лет без права переписки». Погиб его брат, погиб жених моей сестры. В нашей семье к началу войны живых мужчин не осталось. И вся наша жизнь прошла под знаком «семьи врага народа».

Но – боролись за жизнь. Сестра уехала в Ленинград и поступила в аспирантуру. В 1941 году 19 июня мы с мамой приехали в гости к сестре. А через три дня началась война, мы без одежды, без вещей, без средств. Живем с сестрой в общежитии. Мне было 15 лет. Но сразу же пошла работать, поступила учиться на курсы медсестер. Выполняли любую работу и пережили самое тяжелое блокадное время. В 1942 году нас вывезли через Ладожское озеро. Умирали, лежали в больнице после голода и месяца дороги в теплушках. Волею судьбы оказались в Омске, а потом в Казахстане, в Алма-Ате. Там, чтобы выжить в войну – тяжелый труд в сельском хозяйстве. Там же окончила школу – на все пятерки.

Вернулась в Ленинград, закончила Технологический институт. Работала инженером на заводе. Испытала на себе преследования КГБ. Узнала, что такое собрания, на которых все дружно тебя клеймят как дочь врага народа. Спасли смерть «вождя» и доклад Хрущева в 1956 году. Сменила место работы, защитила диссертацию, руководила лабораторией много лет. 26 лет проработала на одном месте, любила свою работу, увлекалась ею. Но вот мой выросший сын осмелился жениться на иностранке, и меня в один день уволили с работы, запретили приближаться к институту, поддерживать отношения с сотрудниками.
Пришлось выйти на пенсию и жить на нее. Материальное состояние резко изменилось в худшую сторону. Но это уже был 1984-й год, вскоре наступили другие времена, которым я искренне радовалась и радуюсь.

Здоровье было подорвано. В начале 90-х годов сломала шейку бедра. Операция была неудачной, и через два года я не смогла ходить. Сделали повторную операцию, более современную, и теперь я счастлива, что с палочкой могу передвигаться, выходить из дому, любоваться природой, общаться с друзьями, следить за происходящими событиями и надеяться, что страшные времена, когда жизнь зависела от КПСС и КГБ, навсегда ушли.

(Маргарита пережила свою сестру на два года и скончалась в тот же день, что и Зоя, 19 сентября. Совпадение? Или знак свыше, что их прижизненная духовная близость и любовь друг к другу отныне скреплены навечно?)

DVD Патенты России 1985 №2 (ретрофонд).

1447. Стекло для спаивания с металлами 30.04.1985 г. автор(ы): МЕДВЕДЕВА ГАЛИНА ВАСИЛЬЕВНА, КУЗНЕЦОВ АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ, ЯНУШЕВИЧ МАРГАРИТА ВАСИЛЬЕВНА, КУЛЬКОВ АНДРЕЙ ИВАНОВИЧ

Рита Янушевич. Размышления.

2007-11-28T09:55:00.000-08:00

Рита в Требуженах (Молдавия), 1975 г.

1975 год.

10 лет… Как это много и как мало того, что хотелось. Не совладать с судьбою. Того, что так хотелось, хочется, не даётся совсем. И кто бы думал, что жизнь так перевернет меня, что я – балованная, изнеженная, эгоистичная, замкнутая, с тихим голосом, не умеющая говорить, созданная для камерной жизни, любви, семьи, сделаюсь кандидатом технических наук, уважаемым руководителем, знаменитым специалистом и хорошим организатором. Всё наоборот… А любовь, нежность ушли из жизни безвозвратно и кажутся эфемерным, призрачным, забытым сном во время болезни. И всё одна, одна… Все преодоления – одна, все горести – одна. Помощь, поддержка – только от сестры Зоечки. Иногда «греюсь» у «Павловцев». У Натальи (Николаевны) – тоже Зоин подарок. А дети – горе. Столько в них сил, любви вложено и такое разочарование. И здесь судьба бьет, бьет… 10 лет, хочется подвести итог. 1965-й год – умерла мама… 10 лет нет ее на земле и нет следа, только наша память. А мама была такою деятельной, энергичной, приветливой, умной, общественной и тоже была ребенком, женщиной; и вот всё прошло, прошло. И мы тоже забываем. На окне в вазе веточка березы с могилы. Навестила в мае. А внуки уже не вспоминают. Обвинили. Я – часто мучают воспоминания о невнимании, огорчениях, которые ей доставляла своей глупостью, холодностью, отчуждением. Мамочка, согреть бы твои руки, которые были холодными в последнюю встречу с тобою. Как тебе тяжело жилось. Чего стоило в твоем возрасте дотащить Жорку в детсад, а потом бежать на уроки, и портфель с тетрадями подмышкою. А как тебе было неуютно осенью и зимою в Пушкине. Помню, как ты по вечерам гуляла по дорожке в нашем переулочке, встречала меня и натыкалась на мою холодность. И ничего ты не знаешь обо мне сейчас. А самое страшное, чего ты так не хотела, боялась, не понимала, осталось со мною – это одиночество, пустота вокруг меня. Не обрадовала тебя при жизни.

Григорий Павлович Вдовиченко.
Что ж еще в эти 10 лет? Кончилась любовь… Гриша [Григорий Павлович Вдовиченко, 1922 г.рожд.] приезжал в 1965-ом, опять яркая встреча, сильное чувство, тепло, нежность, казалось, всё переверну, не отпущу. И опять уехал, наобещал – «тебе волноваться нечего», «скоро приеду»…

Телеграмма, карты, мука, метание, письмо от жены и молчание, стена глухая. Перестала вспоминать Гришу. Для этого понадобилось 10 лет. Только сейчас могу оценивать его по действительным достоинствам. Последняя встреча в 1967 г. Очень тягостная для меня. Но всё равно жизнь, любовь, тепло, тепло, когда мы вместе. Сухие ржавые листья по улицам, чернильная вода пруда и - опять одна. Уже насовсем.

Не выдерживала, написала на Новый год, однажды в 1973 г. – ответная телеграмма. «Желаю… целую…» И опять ничего. Две недели ходила в счастливом тумане. А потом он рассеялся. На 1-е мая была в Феодосии в 1974 г. Где-то в глубине надеялась на встречу, ехала с такой надеждой внутри. Но трезвые мысли победили. Только позвонила. Услышала знакомый голос, манеру говорить, проявил интерес, но и всё. Рядом женщина, та же или другая?

Заметалась, хотела поехать в Севастополь, но унижение, опять поиск, подкарауливание. Уже не по возрасту, перехотелось. Съездила в Керчь разрядиться. Вот и всё. Прошел еще год, кончается 75-й, уже не поздравляю с Новым Годом. Всё прошло. (В начале 80-х, когда мы приезжали в Севастополь, выяснилось, что Григорий Павлович очень болен, ему ампутировали обе ноги.)

Болею. Опухолевый «кулак» обнаружился еще в 1965 г., всё тяну, страшно боюсь больницы, врачей. А рядом никого, чтоб силой лечить. Часто болит поясница. «Эту ночь я хотел бы рыдать на могиле далекой, где лежит моя бедная мать, Я кручину свою многолетнюю на родимую грудь изолью, Я тебе свою песню последнюю, мою горькую песню спою…» Это поет Гмыря.

И только работа, работа. Здесь спасение и занятость и некогда грустить. Одна работа спасает. В 1965 – начальник лаборатории. Потом соискатель. Страдала, тосковала, в черные осенние вечера, когда хотелось умереть, заснуть и не проснуться, заставляла себя учить философию, язык, кропала… Подталкивал Костя. После 1967 г. хотела бросить. Жизнь окончена. Но Костя вытащил, заставил. В 1971 г. – защитилась. А в марте 6-го умер Костя. Счастье на моем пути – встретить такого человека. Поддерживал, заставлял не останавливаться. И как жаль его! В 1972 г. утвердили, понизили, чтоб не платить много денег. Но все равно престиж, уверенность, перескочила на более высокий энергетический уровень. Такое было чувство, как у спортсмена, который взял наконец-то задуманную высоту. И облегчение. Можно по вечерам не думать о «свилях». И денег больше – сейчас 300 р. Во время подготовки – отпуск три месяца. Разбила на части, ездила в Молдавию. Там с Зоечкой, излучающей солнце, приветливость, энергию, - теплее и уютнее. Интересные люди вокруг, умные, интеллигентные.

Рита и М.Пелях. 1975 г.

Пелях… Умный, интересный, прекрасно говорит, пишет. Уже стар, ему больше 70-ти. Лысый, некрасивый. Но все равно – украшение земли. Редкого обаяния человек. И какое счастье, что нам он друг. Часто приходил, пили вместе вино под интересные разговоры. Слегка пытался ухаживать, но этого от него мне не нужно. Заметила, что Зоя к нему тянется. Еще на похоронах мамы. Когда было очень тяжело при выносе, прозвучал крик: «Мечислав Александрович!» В Свиридовке ее состояние зависело от писем. В Кишиневе вся посерела и заболела, когда не приходил, и как-то неловко вмешалась соседка Калина. Набросилась на нее. Потом вся скукожилась. Вот что бывает, даже когда к 60-ти… А я – один разум.

Рита в Требуженах. 1975 г.

Однажды на неделю уехала к Паше. Это было в мае. Завезли туда археологи. В домике вечером было холодно и тоскливо. От вещей, постели исходила сырость. Утром было хорошо, ставила сверху над домиком раскладушку и на ней кропала свою диссертацию, в антрактах читала Онегина. Через пару дней, когда освоилась, отправилась с Пашей в соседние Бутучены. Шли над рекой, а потом полезли в гору. Сначала всё шло хорошо, а под конец на почти отвесной стене, на козьей тропе стало очень страшно. Ползли на животе, цепляясь за малейшие выступы. Кое-как взобрались, и стало дурно от страха. Ну. А потом были в гостях у Пашиных родственников, чем-то угощали. Возвращались вечером через поле. Было тепло, из села доносилась музыка – барабан, бубен. Кого-то провожали в армию. Шли по селу, Паша со всеми здоровалась. Для нее это событие. Набросилась полная, широкая, цыганского типа женщина – Лиза, затащила к себе и давай носить графины с вином из погреба. Закуски – яичница, свежая редиска. И графин за графином. Настырно, шумно заставляла пить, не вырваться. Кое-как доползли до дома. Стало дурно, кровать плыла. А потом приехал В.И. Гуляли. Дошли до монастыря в скале. Разговоры, разговоры, тайное кокетство, любопытство. Но… не нужен. Особенно, когда начались попытки… Не мой стиль и сразу я на попятный. Но все же прогулка запомнилась. Всё было как-то очень красиво, ярко, своеобразно. Вечером были у Оли, опять пьянствовали, Сева изощрялся в остроумии. А утром заехали в лес, я выкопала плющ и он до сих пор жив, заплел всю комнату в Пушкине. Но это всё не существенно, крохи, мазок в картине.

Похороны Сержика Оболенского… Эпоха, жизнь. 25 лет назад в кабинете при поступлении на работу меня встретил Оболенский. «Родненькая, придете хоронить?» Лет 10 тому назад такой вопрос был задан. Ему тогда был 83-й год. 33 года разницы, никогда не воспринимала как мужчину. Хотел любить всех женщин сразу. Всегда есть лучше. Сам некрасивый, немножко смешной, симпатичный, умный, разносторонний – стихи, шахматы, книги. «Интеллектуал» - кто-то сказал в прощальном слове. А что я помню? Внутри образовался маленький мирок, связанный с Сержиком, и никто о том, какой он, этот мирок, не знал. Вот мне плохо, плохо… Уехал очередной поклонник. За утешением – к Сержику. Поехал со мною в Пушкин, привела в сад, сидели, разговаривали, одолжил 500 р. Так и осталось за мною. Потом говорил всегда: «привезла, показала старые туфли…» (валялись в саду).

Кода-то были в «Севере», угощал чем-то вкусным, когда-то на Витебском вокзале, в ресторане. Когда-то, когда уволилась, в августе встретил на Витебском, поехали в Пушкин. Привез цветную капусту, чернослив в шоколаде. Только я стала готовить, вдруг приехали Н.С., О.П., Б.Шварц. Пришлось их заговорить, а ему бежать. Боже, как я глупа была, как скупа… Потом вспоминали цветную капусту…
Как-то темной осенью были в Пушкине, читал свои стихи весь вечер. Потом уехал. Вся сжималась, ни разу не поцеловала, не приласкала. Говорил: «Марго, удивим мир! Поженимся!»
Весь сиял, когда приезжала на «Светлану». Бегал по столовой, убирал посуду, вытирал стол, кормил. Сержик, дорогой! Всегда меня мучают запоздалые сожаления. Несбывшееся, несделанное. Когда-то были в Русском музее. «Вырос в ногах у людей на картине «Государственный совет» (И.Репина). Кормили воробьев в садике, а потом как будто сидели в «Лакомке».
Сержик, Сержик! Глазки маленькие, блестели из-за очков. Ненависть к строю. Надежда, что он рухнет. Не выходил по воскресеньям на улицу, чтоб не видеть народ – «вязкое повидло». Всегда приходила к нему в кабинет, последний раз – постаревший, шаркал ногами.
А сегодня – в крематории. В раке из черного мрамора. Неузнаваемый, маленький. На лбу та же бородавка. И рядом портрет, где он совсем живой, умный, сияющий. Нажали кнопку – и поехал на тот свет. Сверху льется печальная музыка. Старые светлановцы. Умер на руках прелестной синеглазой Оленьки. Хоть – это счастье. Как человек беспомощен, слаб и ничто не защитит. Даже такого, как он.
Учил, как вести себя на новой работе. Следовала его мудрым советам. И если я чего-то здесь добилась, в этом есть и его участие. Как жаль, что мало знаю о его ранней жизни, до «Светланы». Так и не удалось поговорить, всё не хватало времени. Теперь его совсем нет. Ушло. Ушла жизни, кончилась.
Если б можно было что-то повернуть вспять и кое-что исправить, подправить, поступить по-иному.

(ОБОЛЕНСКИЙ СЕРГЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ 1893-1976. Специалист в области физики электроламп. В 1924-1973 работал на заводе "Светлана".)

9 апреля 1984 г.

Если б ума хватило описать происшедшее. Попробую. Злой рок всю жизнь висит надо мною и удивительно не покидает меня. Внутри больно, тоскливо, пусто. Боролась с ним. На какой-то период образовался просвет. После защиты. А сейчас грохнулась опять в черную яму. Выберусь ли из нее? Падений было несколько. Последнее в марте 1984 г. Но истоки его наступили раньше, подготовка велась заранее, а сейчас – итог.
Вместе с тем – почему? Есть ли в этом логика, справедливость? Как оценить произошедшее и кому дано это? Только времени, истории.
Мне уже 58. Когда дожила до 55, думала – проработаю еще три года и больше не буду. Но жизнь, работа увлекли. Научилась справляться с обязанностями начальника отдела, вошла во вкус дирижирования событиями, людьми, научилась подчинять их себе. Обнаружились, вернее, подкрепились, расцвели организаторские способности, и всё катилось по гладкой, наезженное дороге. Все мысли, чувства, силы, положительные эмоции в том театре, который назывался «работа». Научилась всё перемалывать и подчинять. Взвалила на себя непомерный груз начальника отдела, начальника сектора и руководителя темы. Закрутилась в видеопластинке. Работа безнадежная, невыполнимая, не обеспеченная материальной базой, но – сдвинула. Моя воспитанность, умение общаться на высоком уровне принесли свои плоды. И вот за 3,5 месяца до окончания темы и после 26,5 лет работы, в которой я ни разу не погрешила, не сделала чего-то нечестного, меня вышвырнули на улицу в течение недели. И чтоб не появлялась, обрезала контакты.
Дети – отрава жизни и привязанность в жизни… Путь избрали не лучший. Но не они его избрали, а так пошло сверху. Пожалуй, во всей жизни несчастье детей – самое тяжкое. И когда пишу, клубок распутывается, события расставляются по местам, получают оценки по заслугам.
Они не нашли себе жизни здесь. Устремились в поиски нового, неведомого, не совсем объяснимого.
Женя, племянник, вступил в брак и уехал в Англию. Уехал, уплыл и вступил в новую жизнь на чужбине. Мой сын, моя всегдашняя мука, сделал то же.
Дрожала, что выгонят с работы из-за Жени. В анкетах обязана указывать родственников, которые за границей. Летом нужно было повторно заполнить анкету. Надоело. Нет сил писать о погибшем в тюрьме отце. А тут еще Женя. А я всё боролась.
В октябре мой сын оживился, навел дома порядки, всё вымыл, вычистил. Постригся, похорошел. Из глаз ушла застылость. Звонит перед ноябрьскими праздниками, а в голосе радостная дрожь. Голос совсем другой. Сразу поняла, что произошло какое-то событие. В Пушкине 6 ноября сообщает, что подал заявление на брак с француженкой. Я так и упала. Всё внутри оборвалось, подкосилось. Ведь моя работа летит. Единственное, что у меня есть, рушится. Не спала всю ночь. Утром, чтоб как-то развеяться, поехала в Ленинград на демонстрацию. Вид был больной, грустный. В метро встретилась Фрумкис, которая ехала с маленьким, плюгавеньким, но своим мужем. «Что с Вами? Почему такие грустные, больные глаза?»
Нашла свой «Авангард». Пообщалась, сфотографировалась. Белецкая [Алина Семеновна], заполошная, суетилась, Саша Бушков с уже большой девочкой, Полина Львовна, всегда добрая и советующая всё посылать подальше. Но я-то знаю, что не пошлешь. На всё смотрела со стороны, знала, что работа моя может скоро кончиться.
George & Evelyne Sagnet, Febr. 1984.
А потом Ж. в выходные продемонстрировал портреты вдвоем с невестой. Понравились они на фото. Отлегло от сердца. У моего сына радостные глаза, он обнимает молодую симпатичную приветливую женщину. Решила – пусть будет, как будет. Пусть всё идет своим чередом. У меня еще есть три месяца жизни и будем ею пользоваться. Жила и помнила, что всё может быть в последний раз. Старалась не тратить деньги, что-то скопить.
Начало конца наступило 4-го февраля, когда благополучно приземлился самолет из Парижа. Ж. до последней минуты волновался и не верил, что всё может произойти.
Я ему дала 100 руб., купил обручальные кольца. 100 р. сняла с книжки, купила ему обувь. Был почти босой, ходил в старых Жениных ботинках. Себя одевать не мог, зарплата не позволяла. 4-го встретил самолет. Накануне был у меня. После встречи приехал поздно, ночевал. Утром хорошо покормила, одела и отправила к 12-30 в загс на Петра Лаврова. Историческая улица. Готовилась, ждала на обед вдвоем. Вскоре – звонок! Небольшого роста, завитые темные волосы падают на лоб, закрывают глаза, брови красивые, черные, большие, мягкие глаза, приветливая улыбка, слабая ручка с тонкими косточками. Как будто был порыв у нее обнять меня. Но я не вышла из своего чуть отчужденного состояния. Сказала «здравствуйте!» и ни слова больше по-русски. Одета в черный свитер, шарф серый, белые пушинки пристали к свитеру, вельветовые синие брюки и лохматые, мехом наружу сапоги. Вид совсем не невестинский. Как-то скучно и неприятно.

***

Самое сильное чувство, выраженное по-разному – в детстве, во взрослом состоянии – это страх! Боялась темноты, завывающих пустых равнин, чего-то непонятного. Боялась упасть. В постели лежа, в раннем младенчестве – зачем я родилась в этой стране. Страх смерти при раннем осознании ее. Страх потерять родителей. Потеряла отца и почувствовала, что «это» непреодолимо. Папочка был защитой, моим дружочком, теплым уголком в моей жизни. Никто так не запомнился в детстве, как он. Сидим на диване и слушаем радио в наушники. Спать хочется, закрою один глаз, потом другой, чтоб не уходить.

Боялась людей, квартиры, соседей. Нас выбросили, а за стенкой – Молдованские. Забрали кухню, ходят «через нас». Мы – изгои. За стенкой визжит сестричка, поет Утесов. Сам огромный, с красными глазами. Работал по ночам. Чувство полной беззащитности перед ними. Боялась рот открыть в школе. Мама внимания не уделяла, выросли кривые зубы. Из-за страха перед врачами. Тепла для меня в маме не было. Занималась собою. Видно, и папа от этого страдал. Трагедия с В[алентином]. Тоже мама виновата. Если б была ближе, не случилось бы… Но и Жорочки не было б, моего сыночка. Страшная неуверенность в себе усугубилась всеми обстоятельствами. Молчание – мой удел, уход, напускной гонор, замкнутость.

Страх на работе. Одиночество и страх в институте. «Светлана» - сплошной страх. Разоблачение – не написала в анкете, где отец. Преследование Гусева. За всё бралась, тащила воз, но оценено не было. Один Оболенский защищал, поддерживал, симпатизировал. Собрание, где я – враг народа. Это уже под занавес. Рыдала несколько дней, решила уйти. Ушла через год. Жила по советам Оболенского. Добилась многого. Страх спрятался, но остался. Страх был, даже когда входила в построенную квартиру. Всё казалось, что выгонят, не пустят. Это после коммунальных унижений в Пушкине.

Рита. Варшавский вокзал, 21 июня 1984. Проводы сына во Францию.

Женя: из СССР в Англию. 1983 год.

2006-04-11T08:48:00.000-07:00

Женя перед отъездом. Август 1983 г.
В этом письме описано мое путешествие из Ленинграда в Лондон. Женившись на англичанке, я уезжал как бы насовсем. Ведь в ту эпоху, когда ни о какой перестройке не приходилось и мечтать, это вполне могло бы быть насовсем. Почему я выбрал такое необычный способ передвижения? Поначалу я, как и все, собирался ехать либо поездом, либо самолетом. В конце концов я взял билет на самолет. Однако тут вмешались международные события. ОВИР выдавал выездные визы сроком на месяц, так что мне надо было покинуть СССР до конца сентября. Но 1 сентября на Дальнем Востоке советской ракетой был сбит южнокорейский авиалайнер. Погибли 300 пассажиров. Разразился невероятный международный скандал. Авиарейсы в капстраны отменили, и мне пришлось сдать билет. Все "отъезжанты" бросились в железнодорожные кассы, и достать билет оказалось совершенно невозможно. И тут, кажется, в какой-то железнодорожной кассе мне посоветовали зайти в Морфлот и плыть пароходом. Что я и сделал. Помню, касса Морфлота была пустая, и мне тут же продали билет, который к тому же оказался еще и намного дешевле даже поезда, не говоря уж о самолете. Так я оказался на грузовом пароходе. Помню, принимавший меня помощник капитана совсем не обрадовался моему появлению (их, очевидно, не извещали заранее о том, что будут пассажиры) и раздраженно заметил: "И что они билеты продают, когда граница почти закрыта!" Но, тем не менее, меня приняли и устроили, как видно из письма.

Из того, что я не мог написать маме по цензурным соображениям, сейчас только припоминаю, что наш капитан, выглядевший настоящим морским волком, был постоянно пьян. Помню уже на подходе к Англии на борт поднялись два английских таможенника ( я не мог поверить своим глазам - из-за меня одного их прислали на корабль, как только мы вошли в английские территориальные воды!). Еще только рассвело, а капитан был уже сильно навеселе. Он предложил выпить и таможенникам. И они выпили по рюмке водки, снисходительно глядя на этих "crazy Russians". Вспоминаю также, что хотя капитан уже с трудом ворочал языком, он пустился в рассуждения о том, мог бы он, (очевидно, как я) ради женщины покинуть родину, потом перешел на Достоевского... Мне было жаль, что таможенники не понимали его бормотания. Ну как же! Ведь перед ними была та самая "загадочная русская душа" с непременными пьяными слезами и возможными глубокими прозрениями. Мне было еще больше жаль, что он завел эту беседу со мной так поздно. Тогда я очень любил достоевские разговоры.

Балтийское море, Гамбург

19 сентября 1983 г.

Дорогая мама!
Внемля твоему и тетиному завету, пишу в первые же часы путешествия. Ты, конечно, уже позвонила сестрице и со слов Жорки знаешь, как они довезли меня до проходной, дальше которой их не пустили. Я думаю, что оно и к лучшему, потому что долгие проводы только еще больше напрягают нервы, которые нужно беречь, особенно теперь. Такси довезло меня до следующей проходной, где я выгрузил вещички, гениально уложенные Ритой, и
Ленинградский порт.
отправился искать свой кораблик. Он оказался длинным и невысоким, заставленным всевозможными контейнерами, в общем – обычным грузовым кораблем средней величины. Не могу сказать, что начальство мне очень обрадовалось, но, естественно, беспрекословно впустило и поселило меня в каюте лоцмана, которого почему-то нет. Потом я отправился на погранпункт, где оставил свой паспорт. В пять часов, вместо того, чтобы отчалить, как было обещано в Морфлоте, капитан пригласил меня обедать, что я и сделал. Вся таможенно-пограничная процедура началась после шести и прошла вежливо и безболезненно.
Конечно, чемоданы пришлось разворотить, но самым общим образом и ничто не привлекло особого внимания, ни твой тигровый глаз, ни мои деревяшки с подносами. К пластинкам даже не стали прикасаться. Призываю – пользуйтесь пароходами Морфлота! Отчалили мы около восьми, и если бы не легкое подрагивание пола, можно было бы решить, что мы стоим на месте или, в крайнем случае, что плывем по зеркалу. Каюта вполне чистая, мне выдали все постельные принадлежности, в том числе два одеяла. Умывальник работает. Завтрак в половине восьмого, так что я скоро лягу спать. Говорят, первая остановка в Гамбурге, но, по слухам, особенно разгуливать по нему не советуют в связи с известными событиями. Полагаю, что это письмо отправлю уже с берегов туманного Альбиона еще и потому, что не хочу менять ни одного кусочка своих бесценных фунтов. Одним словом, пока что всё проходит очень легко, я вполне обосновался, покурил на палубе, достал из чемодана новенький югославский свитер и даже хочу спать, т.е. чувствую себя вполне буднично. Ида (вдова моего отца, с которой мы были очень дружны), у которой был вчера, дала мне от морской болезни валидол – по ее словам, помогает. Сказала, что Елена (наша приятельница из Женевы, эмигрантка первой волны) меня ждет с нетерпением, т.е. что там всё по-прежнему. Я даже рад, что уехал, в общем, неожиданно, потому что обошлось без бесконечной вереницы прощаний. Зато самое забавное то, что точное время прибытия парохода никому не известно. Меня это не особенно беспокоит, потому что если мои бирмингемцы из-за этого со мной разминутся, я вызвоню кого-нибудь из лондонских приятелей; как-нибудь доберусь до твердой почвы. На сегодня всё – продолжение следует. (Взял с собой твой список археологических терминов. А все твои репринты + паспорт проигрывателя оставил Жорке со строгим указанием тебе переслать. Зная его расторопность, напомни ему обязательно!) Взял с собой тот томик стихов Лермонтова, что ты мне подарила, полистал и почему-то вспомнил тебе сказать, что на высвободившиеся из-под авиабилета деньги накупил всякой всячины, в том числе Памелке два платка: один пуховый белый, другой цветастый (Рита всё видела). Это я пишу к тому, что когда Таня свяжет шаль, обязательно забери ее, но себе.

20 сентября 1983 г.

Сегодня проспал чуть ли не до двенадцати и вообще сплю целый день – так действует море, очевидно, которое спокойное по-прежнему и не укачивает, а убаюкивает. День был частично солнечный, так что я некоторое время постоял на палубе, а сейчас открыл иллюминатор и пользуюсь свежим воздухом, не сходя с места. Берегов не видно. Кормят помногу, боюсь, что до Лондона я от этого в сочетании со спячкой растолстею. В Гамбурге будем 23-го. Один из матросов мне сказал, что они в прошлый раз были в Гамбурге дней двенадцать назад, т.е. в самый разгар событий, но ходили на берег спокойно и никаких эксцессов не пережили, после чего я решил, что я тоже выйду. Главное – это принять мудрое решение, как известно. Можно пойти принять душ, но почему-то лень.
На корабле в столовой показывают кино, каждый вечер. Я не пошел, потому что предпочел все-таки душ, а после решил беречь себя от простуды. Вообще же в помещениях очень тепло. Уже одиннадцать, скоро опять лягу.

21 сентября 1983 г.

Сегодня всё же поднялся к завтраку, но после опять рухнул и проспал до одиннадцати. Море все так же спокойно, и я решил делать зарядку, что и привел в исполнение: иначе от неподвижности конечности атрофируются. Пообедал, постоял на палубе и теперь сижу в каюте. Ночью небо было чистое, и в мой иллюминатор светила Большая Медведица. Берегов не видно, что не удивительно, если мы, кроме Гамбурга, никуда заходить не будем.
Только что приходил матрос, выдворил меня из каюты и вымыл пол. Шикарная жизнь, даже неловко: я уж так привык в нашей пушкинской лачужке все делать (или не делать) сам.
Ты, когда получишь это письмо, в ответ напиши не только про свои чувства, но обязательно отчитайся о том, как улучшаешь свой быт с помощью соседей и сама: паркет, антенна, струны и т.д. Работает ли проигрыватель? Его в любом случае надо чинить, так что ищи Франца (кто такой не помню) или заводи нового поклонника - мастера на все руки. Если бы я знал, что такая куча денег еще останется, я бы непременно купил тебе новый проигрыватель. Впрочем, это никогда не поздно сделать. У Жорки помимо этих 200 р. останутся еще 150, которые я не успел получить с пластинок. Распорядитесь этим всем сами, ты – в первую очередь. Дружи с Лоркой (моя близкая приятельница, которая жила в доме рядом с мамой в Кишиневе), она хорошая и даже замечательная, но ведь актриса по натуре и порой переигрывает, что, впрочем, ее и не портит. Передай ей поцелуй.

22 сентября 1983 г.

Вчера вечером один из команды попросил меня перевести описание его японского магнитофона (уже известно, что везут переводчика), что я и сделал; думаю, что вполне профессионально: словарь не понадобился. Вообще почувствовал, что соскучился по этой работе, хотя ты будешь в ужасе от такого заявления. Сегодня опять спал после завтрака до обеда, от вынужденной неподвижности закисаю, даже зарядка не помогает. На горизонте время от времени показываются берега; скорее всего, это острова, потому что уж очень быстро исчезают. Море стало более бурным, что, впрочем, видно из иллюминатора, но не ощущается кораблем: очевидно, вес контейнеров не дает ему раскачиваться. Небо в тучах, но не в мрачных. Нас периодически сопровождают птицы, не только чайки: значит ли это, что берег близко? В столовой установлен огромный телевизор непонятной марки, и вчера за ужином посмотрели кусочек датской детской программы: смертельное занудство. Зато цвет роскошный. Сегодня на обед был фасолевый суп и антрекот. На ужин (в 17 ч.) тоже подают первое и второе – вот какая обжираловка! Я пишу тебе таким сумбуром, потому что тебе ведь все эти мелочи интересны, по себе знаю. Не представляю себе, какое сейчас местное время. За ужином подслушал, что через пару часов мы минуем Данию и выйдем в Северное море, а там шторм – 7 баллов! Наконец-то я узнаю, что такое морская болезнь.

23 сентября 1983 г.

Семи баллов не было, но покачивало ощутимо, и у меня, кажется, что-то произошло с давлением: начало сжимать виски и т.д. Тогда я принял Идкин валидол (под язык, естественно) и лег. Что ты думаешь? – так уснул, что не слышал будильника! Опять проспал завтрак. Сегодня предполагается Гамбург, но пока что по обе стороны море и голубое небо. Только что вдали видел лодку под парусами и с веслами. Не иначе, как очередная проделка Хейердала, изучает маршруты викингов.
Постоял полчаса на корме, пробуя загорать. Кругом безбрежный океан, можно подумать, что мы в Атлантике. Между делом узнал, что в Гамбург мы придем в 2 часа ночи и что на берег меня не выпустят. Надо было брать немецкую визу, и это можно было сделать, потому что в Ленинграде есть консульство, но до того ли было?
Как ни странно, на всех вещах в каюте оседает много пыли. Откуда бы ей браться в море?
Гамбург. Порт.

Кругом появились разные кораблики. Значит, действительно приближаемся к порту.
Сейчас 11 вечера (9 по местному). Входим в порт, кругом светится миллион кораблей. Весь вечер просидел перед телевизором, не потому что они показывали что-то особенное, но просто другое. Много рекламы, которая очень красочная. Передачу она не прерывает, а вставляется целыми сериями между программами. Без конца новости. К сожалению, по-немецки понимаю только отдельные слова.

Гамбург. Порт.

24 сентября 1983 г. (Жене исполнилось 35 лет)

Сижу у иллюминатора и рассматриваю Гамбург. Видны пара высотных зданий, шпиль какого-то собора, телевышка, а также огромный подвесной мост необыкновенной красоты. На берег мне нельзя, но меня это уже не волнует. Сейчас пойду приму душ, чтобы подготовиться к завтрашнему Лондону, в котором будем завтра в полночь. Небо безоблачное, а воздух в порту вполне приемлемый, т.е. обычный ленинградский. Половина наших морячков укатила на автобусе в город. Так что в свой день рождения (24 сентября - мой день рождения) я все же пристал к чужеземному берегу, где инфляция и безработица. Интересно, что кругом полно труб заводского типа, но ни одна не дымит. Сам порт кажется пустым, только по причалам разъезжают погрузчики высотой в трехэтажный дом. Наши моряки очень хвалили немецкую технику и эффективную работу и ругали ленивых англичан, у которых вечно все сломано. Куда я еду!?

Гамбург. Телевышка.
Ровно в 18 отбыли из Гамбурга, из порта, и я прирос к палубе. Ты, наверное, думаешь, что Гамбург – это сплошная цистерна с мазутом, а, может, ты ничего не думала, но я так думал, потому что только так представляются портовые города, да еще таких масштабов: дым в небо, сточные воды в море и т.д. Оказалось нечто совершенно неожиданное. Весь правый берег порос лесом, очень густым (а м.б. это парк, но уж очень огромный), в котором стоят двух- трехэтажные дома, современного типа или под старину, с двускатными острыми черепичными крышами, разноцветные, вылизанные, с множеством пристроек, эркеров, балконов. На самом деле, ты это можешь увидеть на открытках, которые тебе присылают, но когда смотришь на открытки, то кажется, что там много подрисовано и отретушировано. Оказывается, так оно есть в натуре, хотя просто трудно поверить глазам. Буквально каждый дом можно поместить в альбом достижений современной архитектуры. По набережной гуляют люди, масса народу катается на яхтах и катерах, машут руками вполне доброжелательно. Я тоже им махал, но каждый раз почему-то оглядывался. В гавани, где стоят все эти яхты, - уж не знаю, личные или прокатные, плавала огромная стая лебедей. В порту! А сейчас проплываем просто мимо свиридовского берега, где на лугу пасутся коровы и овцы. Я конечно понимаю, что все это – загородка, прикрывающая язвы капитализма, и что в каждом таком доме, от которого дух захватывает, веселятся двадцать семь смертных грехов, но уж больно хорошо загородка сделана, да и много ее невероятно.
Вернулись в Северное море. Волны шумят, а качки почти нет. Может быть, я просто привык. Чего доброго, и на берег не захочу выходить, а осталось плыть ровно сутки. В воскресенье, т.е. завтра, я не успею послать тебе телеграмму, уж как-нибудь дотерпи.

25 сентября 1983 г.

Вот я сам себя и сглазил! Качка началась ночью, да еще какая! Сплошные воздушные ямы. Я-то думал, что на море шторм, а утром за завтраком услышал, что баллов никаких нет и это просто «морская зыбь», как они это называют, а качка происходит из-за нашего курса по отношению к волнам. Действительно, море почти спокойное, прозрачно-зеленое, а мы летаем из стороны в сторону и еще неизвестно, когда сменим курс. Ну ничего, за целую неделю один день качки – это вполне приемлемо, всё надо испытать. Я ведь уже не помнил, как по морю плавают, а теперь сразу полный набор морских удовольствий.
Качка кончается, во всяком случае, уже можно жить, а то ночью ведь меня буквально ставило на голову и посыпало сверху щетками, сигаретами и часами. На небе ни облачка. Сейчас 20 часов и плыть еще 5. Никак не соображу, сколько будет в Лондоне, когда мы приедем, не то 22, не то 23. Я ведь пока живу по московскому времени.
Уже опять ночь, опять в иллюминатор заглядывает Большая Медведица. По расписанию должны были прибыть в Лондон, но из-за вчерашней качки опаздываем часов на шесть. Всё, морской дневник заканчиваю, последние строчки припишу на суше.

26 сентября 1983 г.

А на сушу выйти не так-то просто. Сейчас 10 утра по-нашему, два часа назад, спросоня, имел беседу с таможенниками, которые выписали мне пропуск на выход в город; досматривать, естественно, ничего не стали. Теперь жду какого-то агента, который должен отправит меня в иммиграционное бюро, очевидно здесь же, в порту. Моих встречающих на горизонте не видно, да это и не удивительно: мало того, что приехал необычным способом, еще и опоздал на шесть часов. Надеюсь все же, что образуется. Утро солнечное (здесь еще только 7), порт чистый, и все работает вопреки рассказам морского волка, но трубы кругом дымят вовсю.
Заканчиваю в новом доме. Все прошло идеально. Памелка (моя жена) готовит ужин. Первое впечатление в следующем письме. Пока что полностью ошеломлен увиденным и мало что могу выразить словами: не могу поверить, что все это реально существует. До следующего письма. Целую. Женя.

Томка

2006-01-03T08:43:00.000-08:00

Тамара Лаговская приехала из Житомира в Ленинград в 1964 году вместе с Милой Новосельской, поступила здесь в ВУЗ, потом работала на Балтийском заводе. Она очень привязалась к нашей семье, и все десять лет, что жила в Ленинграде, каждые выходные приезжала к нам в Пушкин, оставалась в нашем доме с субботы на воскресенье. Гуляла с мамой в парке, ходила с ней на концерты. В общем, стала прямо членом нашей семьи. Устав от бессодержательной жизни в Ленинграде, в году 75-м решила вернуться обратно в Житомир. Теперь от нее нет никаких вестей. Что-то с ней случилось очень неладное. А в 1967 году мы с Женей и Томой ездили автостопом в Таллин. В 1970-м мы с ней были на Валааме. Родилась она, между прочим, в 1940 г. в Карелии, в поселении для репрессированных и высланных.

Тома и Женя в Таллине, август 1967.

Тома пишет маме из Житомира: "Здравствуйте, Маргарита Васильевна! Писать много не буду: в январе надеюсь с Вами пойти в филармонию. Напишите, есть ли у Вас "Страсти по Матфею" Баха? Тут никак не могу найти. Да и стоит ли искать, если эта пластинка есть в Ленинграде? Как поживают Же и Жо? Им привет и наилучшие пожелания! Вас поздравляю... До скорой встречи... Ваша Тамара".

6 июня 1987 г.: "Нюхайте валерьянку или на ночь поставьте куда-нибудь открытый флакон валериановых капель. Будете спать спокойно"

"На первое место сейчас ставлю личную жизнь, а уж потом музыку, литературу, философию. Да и внешний вид прежде всего, хоть и ношу на носу очки. А духи хорошие люблю..."

16 мая 2008. Я съездил в Житомир и узнал о Тамаре Лаговской. Нашли номер телефона ее младшего брата Олега, и он с неохотой и равнодушием рассказал, что сестра умерла то ли 6, то ли 8 лет тому назад после тяжелой болезни (рассеянный склероз). Родилась Тома 6 мая 1940 г. Похоронена на Корбутовском кладбище, но, по словам брата, он точно не помнит, где, в какой его части. Мама Тамары, Дарья Филипповна Лаговская, намного пережила ее и умерла в прошлом году (1918-2007).

Тамара Лаговская. На добрую память. Апрель 1969.

Казахстанский дневник Риты Янушевич, 1942-43-44 г.г.

2006-01-01T04:56:00.000-08:00

Оригинал странички дневника Риты.
Рита Янушевич родилась 16 января 1926 г. в Овруче. Перед самой войной уехала с мамой Наталией Васильевной к своей сестре Зое в Ленинград. Война и блокада застигла их в этом городе (см. Блокадный дневник Зои Янушевич http://zoya-yanushevich.blogspot.com/). После эвакуации в январе 1942 г. через Ладожское озеро и после длительного путешествия поездом все прибыли в Казахстан. Поселились в городке Каскелен, что в 20 км от Алма-Аты. Там Рита продолжила прерванную войной учебу, пошла в 9 класс. В Дневнике путаница с датами и годами. Начало его - точно в 1942 г.

10/VII.1942 Мне сейчас очень тяжело. С Борисом всё кончено. Нужно разобраться в своих чувствах. Я, конечно, не любила Бориса, но могла полюбить. Это было только увлечение. А теперь узнала, что он меня тоже не любил и не любит. Нужно всё кончить. Ну что ж, это для меня хороший урок. Они все и не догадываются, что я ни с кем не дружила до этого. А теперь я действительно имею некоторый опыт, даже целоваться научилась. Я уже давно собиралась всё кончить. А теперь это сделаю. Будет немного скучно, я ведь теперь избалована. «Но есть в полях другие цветы, опять вернутся в сердце мечты…» Я всё же уже привыкла к нему, знаю, что несколько дней будет неприятный горький осадок. Ну да пройдет. В жизни ее много, много есть хорошего, и друг новый будет (я теперь в своих силах уверена). Может, не скоро будет, но будет обязательно. А пока буду поддерживать переписку с Аркадием и с Б.Журиным.

Сейчас перечитала письма Бориса – всё было давно и неправда. Я ему напишу письмо резкое и нехорошее – последнее. А сейчас – больше оптимизма! Всё впереди, ничто не потеряно!

Вечер, 17 час. Я начинаю колебаться. Никак не привыкну к мысли, что Бориса для меня нет. Какое-то глупое, истеричное настроение. Хочется в Каскелен, в какую-нибудь веселую компанию, развлекаться. Не представляю себя одной. А давно ли я мечтала даже о таком счастье? Всё же я была любимой.

Если б были мальчики, то успех был бы обеспечен. Я теперь стала самоуверенной, может – напрасно. Тянет страшно меня куда-нибудь поехать. Скорее бы война кончилась. Всё упирается в эту войну. Хочется кому-нибудь всё рассказать /…/ если б встретить кого-нибудь из старых друзей. Я б тогда и не тужила.
??/VII Сижу одна в поле под стогом сена. Нашли серые тучи, пахнет дождем. Воспоминание о Борисе лечит неприятную боль, как прикосновение к старой закрытой ране. Но это всё пройдет. Время всё изгладит. И мечты мои хорошие, радужные – люблю я их. Мой девиз: «мечта прекрасная, еще неясная, уже зовет меня вперед» Хочется быть одной: мечтать, думать. /…/ Слишком велика во мне жизненная сила, чтоб тосковать о прошедшем. Нет! Я буду мечтать о будущем. И мечты мои хорошие, радужные. Зато теперь наладятся отношения с мамой, Зоей, я стану снова спокойной и уравновешенной. Читаю и перечитываю книгу Драйзера «Гений» - сколько мыслей хороших, интересных, о которых я раньше и не думала. Вот, например: /неразб./ может быть только духовный союз, всё другое – продолжительная иллюзия и рассеивается, как дым. /…/ Я сознаю, какой чудный духовный мир.
Каскелен. Горы Заилийский Алатау.
23/VII. Сегодня не работаю. Лара на работе. Мама в Каскелене. Зоя с Давидом уехала в город. Очень интересный этот Давид. Сразу повеяло чем-то новым и свежим. Вот если б Зоя за него замуж вышла. Желаю ей этого от всей души. Борису послала письмо и совсем не такое, как думала – просящее, с надеждой на возврат. Теперь жалею. /.../ Хорошо сидеть дома, отдыхать, ничего не делать. После обеда пойду в рощу.

12 августа 42 г. Долго не писала: не было времени. Сегодня приехала из города. Зоя заболела и я отвезла ее в больницу. Наверное, брюшной тиф или паратиф. Она очень изменилась и похудела за дни болезни. Только б поскорее всё это кончалось и благополучно. Получила она письмо от Давида. Как будто у них всё благополучно. Письмо начинается «Зоечка, родная!», кончается «целую, твой Давид». Может, всё будет хорошо. В городе мне понравилось, сделаю всё, чтобы жить там. Наверно, через дня три я снова поеду. Была в Каскелене с Ларкой 5 и 6-го. Думала разогнать сплин и тоску, но напала еще больше. Нет, больше в Каскелене я жить не буду. Там для меня больше ничего не может быть интересного. Получила письмо от Бориса. /.../
На дворе гроза. Сижу дома, смотрю в зеркало. Я всё же ничего, хорошенькая.

20 августа 42 г. Приехала из города. Пишу очень нерегулярно – нет времени. Много событий произошло за это время. 14.08 получила совсем неожиданно телеграмму от Бориса. «Привет. Еду на фронт. Прощай. Целую. Твой Борис». Значит, припекло и снова вспомнил Риту. У меня сначала появилось такое что-то теплое к нему. Столько было драматичности в этих словах. Пошла к арыку, светила ярко луна. Немножко плакала. Неужели этот мой роман не кончен? Неужели он напишет еще что-нибудь? Жду письма. Но мне кажется, что это была минутная вспышка. Да и у меня тоже – «нет к прошлому возврата и в сердце нет огня». В общем, увидим, что будет. Зоя поправляется. Сидела и ждала поезда. Вдруг ведут группу ребят-летчиков. Как будто что-то знакомое, присматриваюсь – Модест. Он вырос и возмужал. Тепло поздоровались, поболтали. Он будет очень интересным. Ларка уехала /слава богу!/ на два дня в город. Не могу ее видеть. Была в театре одна, смотрела «Русалку». В кино смотрела «Во имя Родины». Как жутко на фронте, остро почувствовала весь этот ужас. Вспомнила Бориса. Он, пожалуй, еще не раз меня вспомнит. Эх, что будет еще со мной? Кто и что меня ждет?!
Борис Клименко.

26 августа. С 23-го работала на комбайне бригадиром. Об этом я уже давно мечтала, и теперь сбылось. Правда, немножко поздно, я уже собиралась совсем кончать работу и неудобно, что к Зое нельзя поехать. Шла туда очень неуверенно. С работой я-то справлюсь, но вот как встретят – не знала. Встретили довольно хорошо. Сначала не знала, что делать, куда приткнуться. Теперь уже чувствую себя лучше. Первые два дня работа была трудная – молотили. Пришлось и мне поработать, на руках кровавые мозоли набила. А сейчас комбайн косит и мне почти делать нечего. Привезти им обед, замерить площадь и учесть горючее. Нужно ко всему привыкать, укреплять свою силу воли. Ругань приходится слышать страшную и вообще узнавать много всякой гадости, но ко мне это не пристаёт, так что не страшно. Сейчас дождь, комбайн не работает, и я сижу дома. Вот с домашним хозяйством я засыпалась. Огород почти засох. Зарядил бы этот дождик надолго. Ларка заболела в городе, о ней не вспоминаю. От Бориса [Клименко] писем нет, хотя я всё же надеюсь что-нибудь получить. О нем уже совсем забыла и не думаю. А сейчас, когда поглощена работой, тем более. Получила письмо от Аркадия «вне очереди» и никак не соберусь ответить.
Письмо от Бориса Клименко.

5 сентября. Всё еще работаю на комбайне. Думаю увольняться. Завтра или послезавтра подам заявление. Два дня тому назад получила совсем неожиданно письмо… от Бориса. Распечатываю – внутри карточка его, сразу читаю подпись на ней, чтобы судить о характере письма «Любимой и близкой». Ну, значит всё, как я думала. /…/ Надеется, что я буду его прежней любимой Ритонькой и буду /неразб./. Настроение хорошее.
Известия с фронта пока очень хорошие. Неужели скоро конец? Даже не верится.
Школа в Каскелене.
9 сентября. Дни текут быстро и незаметно. Второй день уже не работаю. Ничего особенного не случилось. Сейчас что-то плохо себя чувствую, наверное, чем-нибудь отравилась. Пою. За последние дни немножко ближе сошлась с Маргаритой и Галиной. Жду писем, а их всё нет и нет. В комнате много цветов, чисто и уютно.

5 сентября /?/. Почти месяц не писала. Я уже у Нины живу, в городе. Уже сейчас поздно, 12 часов, хочется спать. Хожу в школу, первое впечатление очень неважное. Все такие чужие, нарядные. Страшно. Неужели я буду одна? Хочется дружить с одной из первых девочек класса. Другого самолюбие не позволяет. За это время было еще три письма от Бориса. Борис Журин убит.
Письмо от Б. Журина.

7 сентября. Вечер. Делала геометрию и ничего не вышло. Была в библиотеке публичной. Там очень хорошо заниматься. Вчера была там с Галей. Позавчера была с Галей в театре на концерте. В школе ничего плохого и хорошего. Ни с кем не дружу. Запустила уроки и теперь никак с ними не справлюсь, нет всех учебников. В субботу поеду домой. Может, будет письмо от Бориса. В последнем писал, что едет на передовую и сразу напишет. Последнее письмо очень хорошее. Не верится, что нет Бориса Журина, славного товарища. Вспоминаю, как танцевали с ним, как провожал. Неужели его уже нет? Неужели с моим Борисом может тоже что-нибудь случиться?

30 сентября была в Каскелене. С Ларой расстались холодно. В глазах у нее были злые огоньки. Мама ее сказала, что «лучше быть первым в селе, чем /вторым/ в городе». На меня многие заглядываются, смотрят вслед. В столовой приняли за артистку.
Каскелен. Февраль 1943. Школьная компания.

20 октября. Настроение ужасное. Сегодня приехала из дому. Сидела там три дня. В школе до того неприятно, несимпатично, что я всячески старалась отсрочить день отъезда в город. Надоело очень жить у чужих. Но скоро Зоя получит комнату в КИЗе (Казахский институт земледелия), и я буду жить с ней и, может, перейду в другую школу. Мне так хочется освободиться от этой школы. Я получила два носа, это ужасно! Чувствую себя дурой. Ни с кем не дружу. В общем, мне очень не везет. Всё очень плохо. Долго ли еще так будет?
Рита. Февраль 1943 г.

29 октября. Сейчас вечер. Настроение немножко улучшилось. Нужно за себя взяться. Во-первых, побороть лень. Привести в порядок внешний вид. Завтра вечером еду домой. Привезу кукурузы и обязательно продам, чтобы купить себе чулки. К школе понемногу привыкаю. Даже в другую уже не хочется переходить. Начинается подготовка к вечеру. Хотели устроить вечер вскладчину. Я внесу свою долю, но пойду только тогда, если будет платье. Так ничего особенного не произошло, всё скучно, однообразно. С 1-го будет пропуск, так что, может, будет легче.

3 ноября 1943. Пришла из школы, позавтракала довольно плотно. Позавчера была дома, и Зоя согласилась дать мне платье черное на вечер. /…/ 1-го была в театре одна, смотрела «Бахчисарайский фонтан». Писем от Бориса нет уже целый месяц. Что бы могло случиться? /…/
Борис Клименко. Апрель 1943 г.

14 ноября 1943. Выходной, делаю уроки. Очень много нужно заниматься. Пока всё в порядке. Писем больше нет. Ни с кем не дружу и не хочется. Правда, меня тянет к одной девушке – Беляевой, а выйдет ли что-нибудь из этого – не знаю. Вчера услышала по радио радостное известие – наши взяли город Житомир, мой родной городок! Что там теперь? Вот ели б хоть на минутку можно было посмотреть, что там делается. Через недельку напишу Владе письмо, но сомневаюсь, чтобы она была жива. Еще новость – обрезала свои хвостики. 7-го был вечер. Прошел неудачно. Мне было скучно. Танцевала мало. Всё барахло. Два раза с Волькой. Он, кстати, самый интересные из всех. Одета была хорошо, но всё равно какое-то неудовлетворение. Хожу в столовую, там мне довольно нравится, люди симпатичные.

15 ноября. Вчера весь день учила уроки. Очень хотела исправить алгебру. Вызвали неожиданно, и я снова получила нос. По литературе получила «отл». Говорили, что мне постриженной лучше. Вчера была на почте – писем нет. С головой погрузилась в занятия. Значит, всё же у меня есть характер. Если буду так продолжать, то стану отличницей.

?? апреля 1944. Весна. День ото дня ничем не отличается. Ровно год тому назад Борис получил повестку, ровно год… Помню тот вечер. Перечитывала письма, смотрела его карточку. Может, написать Борису? Напишу!

20 апреля 1944. Сегодня не пошла в школу, идет дождь. Всё по-старому, скучно и грустно. На дворе очень хорошо, цветут сады, но от этого еще тоскливее. Даже подруг у меня нет. Правда, с одной девочкой сошлась от нечего делать, но она мне не нравится. Написала числа 10-го письмо Борису, но ответа еще нет. Всё мечтаю нем, и от этого еще больше злюсь. Ведь знаю, что он приехал в Курск и уже, наверное, с кем-нибудь дружит. Но просто это моя потребность – о ком-нибудь думать. Ничего, я ему отплачу. Написала письма во все институты, но ответа еще нет. Неужели я поеду в Ленинград? Из Житомира писем всё нет. Подруги мои молчат.
Рита. Каскелен. Апрель 1943 г.

?? апреля 1944. Было много нового. Во-первых, была интересная история в школе – 28 чел. ушло с военного дела. На следующий день /кого-то/ выпроводили из школы. Мы организовали забастовку, не позвали родителей. /Далее неразб./ В выходной ходили с Ленкой в сосновом парке. Вдруг подсел какой-то военный, весь в орденах и медалях. Конечно, заговорил. Проболтали с ним часа два. Вдруг проходят 3 наши девочки, что уж они там подумали! Сегодня собиралась на вечер, но не пошла. Лень, да и одеть нечего. Во-вторых, получила числа 25-28 апреля два письма от Бориса. Письма хорошие, особенно второе. Вдруг 7-го мая получила другое письмо от него, и теперь всё кончено. Ему переслали из Иркутска мое злое письмо. Там я писала вроде того, что «быстро окончилась твоя военная карьера». Он страшно разозлился, назвал меня Маргаритой Ивановной, обращается на «вы», пишет, что это последнее письмо, что его никто так остро и больно не обижал. И в конце: «Я любил и люблю сейчас горячо и искренне. Прощай».
Конечно, довольно обидно мне, что так всё вышло. Теперь можно не ходить на почту. Но пусть. Пора разбить эту иллюзию. Ведь всё равно между нами ничего не может и не должно быть. Не собираюсь же я за него замуж. Все это было скуки ради. Не всегда же я буду одна. Впрочем, предчувствую, что он напишет. Во всяком случае, приняла решение и постараюсь его выполнить – не писать ему больше. Я должна выработать сильный характер. Нечего слабовольничать.

12 мая 1944. Всё по-прежнему. Правда, в классе сделалось немножко интереснее после этого исключения из школы. Все как-то больше сдружились. Стало интереснее и веселее. Даже не верится, что это уже последние дни в школе. На уроках жутко бузим. В четверти по поведению оценка – 4. Вот до чего я дошла. С Борисом ничего нового. Я начинаю колебаться: написать ему или нет. Меня всё же волнует, кто из нас прав. И правильно ли я делаю, что не пишу ему. Впрочем, подождем. Нет! Всё же я ему не напишу. Ведь он даже не понял, что я на него обиделась, считает, что если он ранен, так всё должно быть к его услугам. Слишком самоуверен.

14 мая 1944. Вчера вечером была на танцульке у Ники Фесенко. Ночевала у Ленки Шалимовой, моей «подруги». В кавычках, потому что она мне совсем не нравится. Приходится быть с нею т.к. больше не с кем.

/адрес: Алма-ата, Каргалинское шоссе, КИЗ, кв. 32, М.Янушевич - здесь работала Зоя./

Рита Янушевич. После Казахстана. 19 лет.

Рита, 28 декабря 1986 г.: "Мне было 17 в Каскелене. Счастливое время, несмотря на войну и отсутствие всего".

В 1934 году маленькая Рита проболталась.

2005-12-24T05:42:00.000-08:00

Рита у крыльца дома в Житомире.

После революции рождественская ёлка была строго-настрого запрещена как буржуазный пережиток (на самом деле боролись с христианскими традициями). Декретом Совнаркома от 24 января 1918 года был введен новый стиль ведения календаря с разницей между старым в 13 дней. Между Рождеством и Новым годом пролегли будни. Это было самое мрачное время для детей и родителей. Новый год стал обычным рабочим днем недели, спать ложились как обычно - завтра на смену. Никаких подарков! Никаких ёлок! Купить ёлку стало невозможно, а привезти из лесу даже и опасно! Елка была запрещена до 1935 года, когда появилась идея праздновать Новый год. Вифлеемская звезда стала красной пятиконечной. Первое января стал нерабочим днем только в 1949 году.

В то время в нашей семье, как и во многих других семьях, елку ставили тайно. Однажды, в году 34-м, маленькая Рита проболталась подругам: "а у нас дома есть ёлочка". Родители испугались, переживали. Но, к счастью для всех, это осталось без последствий.

Терешкевич Н.Ф.

2005-12-14T09:25:00.000-08:00

Свиридовский помещик – Терешкевич Николай Филиппович, он же председатель земской управы. Его имение на берегу Сулы называлось «Отрада». Большой дом, сад и парк-лес вокруг. Полевой пахотной земли не имел. Женился на богатой миллионерше из Санкт-Петербурга. Зиму часто проводил в Париже. С ним жила сестра Ольга Филипповна, шефствовала над местной деревенской школой. У Николая Филипповича были дети. После революции все выехали. Говорили, что в Югославию, но были сведения, что Ольга Федоровна жила в Белоруссии. Брат Николая Филипповича - Сергей Филиппович жил рядом, в селе Новая Гребля (не в самом селе, а, кажется, на хуторе Закроиха). Погиб на фронте в 1915-16 г.г. У него тоже были дети, но куда они девались, неизвестно. В доме Терешкевича часто говорили по-французски. Была богатая библиотека и много книг французских просветителей. Судьба этой библиотеки – общая. Записала я эти сведения от местных старожилов и от своей мамы.

В годы сов.власти в доме Н.Ф.Терешкевича размещались разные учреждения, после революции была «коммуна», но дольше всего – детский дом. Здание детского дома поддерживали, ремонтировали, красили. Парк же и плодовый сад вокруг зарос, заглох, пришел в полное запустение. Сейчас детский дом переведен в другое место, а здание продали какой-то дорожной организации в Лохвице. Никакого ремонта эта организация в течение последних пяти лет не сделала. Содержится лишь штат круглосуточных сторожей.

Зоя Янушевич. 9 сентября 1993 г.

То, что оставалось от дома Терешкевича, сгорело в 2003 г. Сейчас там пустырь.

Нина Джолова. "Червоний павучок як шкiдник хмелю"...

2005-12-08T09:59:00.000-08:00

1940 г.

Нина Джолова была одиноким человеком и очень привязана к нашей семье. Дружила с Зоей Янушевич. После войны, из-за того что находилась в оккупации, ей запретили проживать в больших городах, и она уехала в Иркутск, где продолжала свою научную деятельность. Там 30 апреля 1976 года она умерла. От нее осталась написанная ею автобиография, несколько фотографий и писем, пара ссылок в Интернете на научные работы.

Автобиография Джоловой Нины Григорьевны.

Родилась в 1908 году в г. Мариенгофе. Мать – студентка – умерла в том же году. Отец – мещанин, студент, за участие в революционной работе подвергался репрессиям, эмигрировал во Францию, где пребывал до 1917 г.
Воспитывалась в с. М.Будища Гадячского р-на Полтавской области до шести лет у местной учительницы, а затем в семье мелкого помещика, где работала по хозяйству и училась в школе.
После революции и ликвидации имущества хозяев перешла на жительство к председателю местного революционного комитета, впоследствии председателя сельсовета, где работала по хозяйству и училась в семилетке г. Гадяча, которую закончила в 1923 г. С 1923 г. Находилась на иждивении отца, работавшего агрономом в г. Харькове, где и закончила Педагогический техникум в 1929 г. С 1929 г. По 1932 год работала учительницей в Н.Водоложском районе Харьковской области и в г. Харькове. С 1932 г. По 1939 г. Работала в гор. Житомире научным сотрудником Укр. Н.-И. Станции хмелеводства. За это время заочно окончила Ленинградский с/х Институт. В 1939 году поступила в аспирантуру при Ленинградском с/х институте, где и училась до начала войны.
В начале войны находилась на летней учебной практике в г. Житомире, откуда эвакуировалась в г. Киев. В Киеве работала медсестрой детской больницы. После оккупации Киева немцами вернулась в Житомир, где работала сначала на Хмелевой фабрике простой работницей, а потом преподавателем энтомологии в Сельскохозяйственной школе. В это время я имела связь с партизанами, помогая уходившим в партизанский отряд.
После освобождения Житомира работала Заведующим Отделом Защиты Растений Украинской Н.-И. Станции Хмелеводства до 21/VII-1944 г., откуда уволилась в связи с вызовом в Ленинград для окончания аспирантуры, где и училась до 4/VI-1947 г. Одновременно работала по совместительству в должности ассистента кафедры с/х энтомологии. На этой работе и нахожусь до настоящего времени.
15 августа 1947 г.

Печатные работы Нины Джоловой: «Червоний павучок, як шкидник хмелю и комплекс миропрiемств по боротьбе з нiм». Держ. Видов. Кол. И ред. Литературы УССР, 1938.

Арсеньева М.В., Джолова Н.Г., Полякова Е.В. Вредители и болезни овощных культур в парниках и теплицах Иркутской области. Иркутск: Иркутское книжное изд-во, 1959. с. 73-74.

Джолова Н.Г. Насекомые вредители овощных культур Прибайкалья. М.: Наука, 1965, 80 с.

Нина Джолова. 12 декабря 1933 г. Ленинград.

Когда началась война, многие бежали из Житомира, однако потом туда вернулись. Бежала и Варя – наша двоюродная бабушка (предположительно в Свиридовку), но возвратилась. Нина Джолова в то время была уже в аспирантуре в Ленинграде, приехала в Житомир в отпуск, все документы остались в общежитии в Ленинграде. Но в Ленинград к Зое приехали бабушка и Рита, чьи документы и все вещи остались, наоборот, в Житомире. Нина Джолова оказалась в Киеве, у знакомых. В Киев немцы вошли 19 сентября 1941 г., Житомир заняли раньше – 9 июля. Нина Джолова пишет в Ленинград Зое и ее маме, Наталии Васильевне. После войны Нине Джоловой запретили жить в крупных городах как «проживавшей на временно оккупированной территории». Она жила в Иркутске. В Иркутске она и умерла 30 апреля 1976 года.

Середина июля 1941 г., Киев.

Дорогая Зоя,

Житомир сильно разбомбили и подожгли немцы. Большинство населения удрало, т.к. невыносимо было сидеть под постоянной бомбежкой. Последний раз я была у Вари 4 июля, а в ночь на 6 июля я и Сташевский пешком ушли в Киев. Куда девалась Варя и цела ли Ваша квартира, я не знаю, т.к. мы вышли со станции [опытной], а не из города. Думаю, что она постарается пробиться в Свиридовку. Хотела сказать Любовь Александровне, чтобы получила трудовую книжку Наталии Васильевны и дала мне, но не успела. Уходя 4 июля на Опытную Станцию, я дала инструкцию Варе собрать все документы и пробираться к сестре [в Свиридовку], если будет возможность захватить хоть что-нибудь из вещей поцелее, но так и не могла больше ее повидать.
Шли мы два дня, не раз попадая под пулеметный обстрел. Сейчас я сижу в Киеве у знакомых в самом печальном положении. Выехать нет ни малейшей возможности. Я почти босая. Денег мало. Киев часто бомбят, и у меня очень слабая надежда на то, что мы когда-нибудь увидимся. Вещи брошены в Житомире. Что я буду делать, если такое положение продлится или ухудшится, - понятия не имею. Пока буду ждать. Пристроиться на работу – нечего и мечтать при таком положении. Было бы величайшим счастьем попасть в армию в качестве медицинской сестры, но я оббила пороги всех военкоматов, два дня не выходила из призывного пункта, но устроиться не удалось, т.к. сейчас нет потребности в младшем медицинском персонале. И главное, что очень обидно, что пока я там была, приходила к соседям знакомая врачиха, и если бы я была в это время, она бы устроила меня в госпиталь, а на другой день, когда я с ней увиделась, было уже поздно. Буду еще всякими способами стараться устроиться, но надежда очень слабая.
Теперь Зоечка: если у Вас жизнь идет нормально, то немедленно забери пальто, т.к. здесь в ломбарде всё пропало. Возьми мою корзину. Если же не до этого, то возьми хоть диплом , трудовую книжку и медаль, и если сможешь, материалы диссертации, т.к. все архивы Опытной Станции ликвидированы и если попадут эти, то моя диссертация погибла. А ведь совсем не факт, что из этих передряг я выйду живой. Может быть, мы еще увидимся, а может, - нет. Горячий привет Рите и маме. Попробуй мне скорее написать.
Нина.

13 августа 1941 г., Киев.

Дорогие Наталия Васильевна и Зоечка!

Несказанно была рада получить от Вас весточку. Я уже думала, что ни Вас, ни Мары в Ленинграде нет. Очень рада, что Вы живы и здоровы и, главное, никуда не уехали. Я уже писала и еще раз повторяю: никуда ни при каких обстоятельствах не уезжайте» Я уже насмотрелась на беженцев. Ужасно тяжелые условия этих переездов, и, конечно, в Ленинграде Вы в большей безопасности. Если же не будет возможности устроиться с пропиской и на какую-нибудь – хоть уборщицей – работу, то тогда уезжайте только в Свиридовку, к своим, и ни в коем случае никуда в другое место. Если будете туда ехать, дайте мне телеграмму, и я тоже попробую туда приехать. Тогда мы будем вместе.
У меня положение очень тяжелое. В Киеве меня прописали только до 15 августа, и что будет со мной, если придется уезжать, - не знаю. Жутко уезжать неизвестно куда, без денег, без перспектив на работу. Пока что я работаю медсестрой в детской больнице, живу у Никиты, и если бы меня не гнали из Киева, была бы счастлива. Пробыла бы здесь, пока этих гадов немцев не отогнали бы, а там пробралась бы в Ленинград, и зажили бы снова спокойно. Если же придется ехать, то боюсь, что мы больше не увидимся. В случае полного отказа в прописке буду снова пробовать устроиться медсестрой в военно-передвижной госпиталь, если удастся, то это будет лучше всего. По крайней мере, буду себя чувствовать нужным и приносящим пользу гражданином, а не скитающейся никому не нужной беженкой. Опасность меня не пугает, на этой работе погибнуть не страшно. За дело обороны нашей страны я пойду на смерть с радостью. Ну вот Вам и всё о себе. Скоро напишу еще. Пишите и Вы и имейте в виду, что письма часто пропадают, поэтому пишите чаще. Я надеюсь, что ты, Зоечка, возьмешь мою корзину и сохранишь, если будет можно, то всё, что там есть. Если же будешь ехать, то захвати диплом, удостоверение об окончании техникума, трудовую книжку и медаль с удостоверением. Из комнаты возьми вещи. Если можно, комнату не сдавайте, скажите, что я мобилизована медсестрой, а это, наверное, скоро так и будет.
Все вещи, Зоечка, можешь использовать по своему усмотрению, бери и пользуйся всем. Пальто из ломбарда забери, пусть носит Рита. А в комнате есть еще старое летнее, пусть тоже носит, и вообще пусть носит всё, что на нее будет в пору, даже серое пусть одевает, только осторожно, пусть постарается не очень запачкать.
Из Житомира я настолько неожиданно и поспешно ушла, что теперь даже жалею, дня два можно было пересидеть и захватить больше вещей, ведь я совсем почти раздетая. Где Варя и все остальные Ваши родственники – не знаю. В Киеве никого не встречала. Перед отъездом я говорила с Варей, даже поругались, но, кажется, она все-таки поняла, что это надо, я ее просила перерыть всю квартиру, найти все нужные документы и держать у себя, а она говорила, что ничего не знает, не может, и раз Вы ничего не пишете, то нечего и искать. Если бы я не ждала с минуты на минуту мобилизации, т.к. мое заявление уже лежало в военкомате, то я бы сделала это сама и взяла с собой [документы], но я ведь думала, что попаду на фронт, а она эвакуируется в Свиридовку. А теперь боюсь, что получится наоборот. Напишите, почему мне не отвечает Мара. Пусть имеет в виду, что не все письма доходят, и пишет почаще, я вот еще сегодня напишу Вам и открытку. Почему Мара не написала мне адреса Георгия? Оставил ли он только адрес или и записку? Зоечка очень строго в своем письме прикрикнула, чтобы я думала о себе, а не о нем, но ведь поймите, что сейчас, когда все, что было в мирной жизни, у меня рухнуло – аспирантура, диссертация, сейчас единственное, что для меня еще в жизни осталось, это надежду на хорошую встречу с ним. Напишите мне его адрес и расспросите у Мары, что он спрашивал обо мне, интересовался ли моей судьбой или нет? Пусть Зоя не ругается, но я его очень люблю, и каждая хорошая весточка о нем – единственная радость, которая может быть в моей жизни. Если даже он и забыл обо мне, то хоть хочу знать, жив ли он. А раз оставил адрес, то хочу знать этот адрес, а Вы мне обязательно напишите подробно. Т.к. я возможно уеду, то телеграммой просила Мару сообщить мне его адрес в два адреса – в Киев и на всякий случай в Харьков. Ну вот всё. Крепко-крепко целую всех. Жду скорого ответа. Нина.

Киев, бульвар Шевченко, 46в, кв. 16, Чигранцевой Л.Г.

Конец августа, Киев:

Киев. Бульвар Шевченко.

«Я не теряю надежды на то, что всё благополучно окончится, и мы найдем друг друга. Только Зоечка пусть бережет себя. Не будь чересчур отчаянной. Ты слабенькая, больная. Работая на своем кок-сагызе, это имеет громадное оборонное значение, веди резина сейчас нужна, как никогда.

«Зоечка, если сможешь увидеть Георгия, то передай, что я его помню и прошу передать на всякий случай мой адрес. В связи с этим у меня резко ухудшилось настроение и, возможно, что я натворю каких-нибудь глупостей. Ну об этом поговорим, если увидимся. Крепко всех целую. Риточку особенно крепко, она, наверное, стала совсем взрослая и умная. Пишите чаще… Нина.

Рита Янушевич, 1950 г.

2005-12-05T05:39:00.000-08:00

Рита Янушевич, студентка Технологического института. Март 1950-го. У дома 33 по Московскому шоссе в г. Пушкине.

Рита Янушевич, 1940 г.

2005-12-05T05:28:00.000-08:00

Рита Янушевич, школьница, 7-й класс, Житомир.

Янушевичи, семейное фото. 1933 г.

2005-11-25T10:20:00.000-08:00

В.И.Янушевич, 1926 год.

2005-11-21T10:08:00.000-08:00

Василий Ипполитович Янушевич. II-й Окрз'iзд колегii оборонцiв Коростенщини. 18/VII- 1926

Василий Ипполитович Янушевич.
1-ий Округовий з'iзд робитникiв юстицii Коростенщини. 23-25/IV 26 р. м. Овруч.

Варя, 70-е годы.

2005-11-19T09:24:00.000-08:00

Варя. 18/XII-1898 - 28/IX-1976

2005-11-19T09:16:00.000-08:00

На фото Варя Соколовская в белом платье с красной розой. В Свиридовку входили деникинцы, и Варю выслали их встречать...

Варвара Васильевна Соколовская, тётя Варя, Варя, по метрике - "Варка", всегда была около нашей семьи. Родилась тоже в Свиридовке, в 1898 г., в 1918 г. окончила Лохвицкую гимназию. Тут-то и нагрянули "веселые" времена. Пришлось переехать к своей сестре Наталии в Житомир, уже там обосновавшейся с семьей. В Житомире она закончила бухгалтерские курсы, после которых ее направили на некоторое время работать в г. Щорс (Сновск). Потом она опять вернулась в Житомир, в конце 20-х приезжала в Овруч, когда сестра Наташа тяжело болела. Она всегда нам помогала - приезжала и подолгу жила в Пушкине, в Кишиневе, особенно когда кто-нибудь болел. Когда началась война, то из Житомира вместе со всеми бросилась бежать на восток, но вскоре вернулась и прожила там в нашей квартире на Гоголевской 35. У нее квартировались немцы, платили за проживание. Рассказывала, как при приближении немцев в Житомире были два дня безвластия, и тогда почти каждый житель, воспользовавшись ситуацией, сходил в поврежденный от бомбежки универмаг и что-то себе взял. Отработала ровно до пенсии, ни дня больше, и вернулась в Свиридовку, где жила сначала вместе с одной сестрой - Галей, потом с другой сестрой - Сеней. У нее был необычный характер и своеобразная жизненная философия.

Варя, начало 20-х.

Из письма Жени от 16 мая 1966 г.: "Варя поет все старые песни: «люди теперь сумасшедшие», «молодежь ужасная», «жизнь ненормальная» - в общем, всем недовольна".

Варя пишет из Житомира (Гоголевский пер. №35) в Ленинград бабушке, которая туда приехала с Ритой в гости Зое 21 июня 1941 г. Уже началась война. Письмо на Саперный пер., 7, Общежитие аспирантов ВАСХНИЛа. Житомир был занят немцами 9 июля 1941 г. Варе тогда было 43 года.

1 июля 1941 г.

Дорогая Наташа,

Вчера получила от тебя письмо, написанное 26 июня 41 г., спешу тебе ответить. У нас пока всё благополучно, не надо беспокоиться обо мне. Настроение, правда, неважное, но надеюсь, что всё обойдется хорошо. Пиши, как твое настроение. Когда думаешь выезжать из Ленинграда? И хватит ли у тебя денег на дорого? Уже хочется, чтобы ты приехала домой. Я думаю, что и ты привыкнешь к нашему положению. Как Рита и Зоя себя чувствуют? Целую Вас крепко. Варя.

Нина всё время жила со мной, мне было веселее, а сегодня хотела перейти на станцию (опытную). Мой искренний совет – сиди там, не выезжай, а то отсюда выезжают кто куда.

Убежище уже закончили строить, для тебя и Риты тоже есть место, конечно лучше в них не попадать совсем.

Иван Соколовский.

2005-11-19T08:45:00.000-08:00

Никакого следа не осталось от Ивана Соколовского, младшего брата Наталии Васильевны Соколовской (Янушевич), кроме вот этого "похвального листа". Известно только, что он погиб во время гражданской войны, причем воевал на стороне красных. Где, когда и при каких обстоятельствах - никто уже никогда не расскажет. Родился приблизительно в 1895 году в Свиридовке, на Полтавщине.

А вот и нашлась фотография Ивана Васильевича Соколовского, брата нашей бабушки. На обратной стороне написано "прапорщик". Вероятно, это время Первой мировой войны, приблизительно 1915 год.

Нашлась также почтовая открытка от Ивана Соколовского его сестре Наташе (Mlle Соколовской), которая в то время жила и училась в гимназии в Соснице Черниговской губернии. Написана 16 марта 1911 года:

"Очень занят работой, которой у меня по горло. Прости, что не пишу! Освобожусь к 25-му марта и тогда напишу. Если ты имеешь больше свободного времени, чем я, напиши хоть несколько слов до 25-го. Ваня.

Если Иван Соколовский погиб в гражданскую войну, т.е. в году 1918-м, то ему должно было быть года 22-23.

Свиридовка. Осень 1970.

2005-11-15T09:44:00.000-08:00

Свиридовские дали. Осень 1970 г.

Василий Ипполитович Янушевич

2005-11-15T09:30:00.000-08:00

Дедушка, Василий Ипполитович Янушевич, приблизительно в 1906 году.

С бутылкой вина, село Голiнка, Полтавщина, 1911 г.

Мой отец, Василий Ипполитович Янушевич, был в этих краях пришельцем. Происходил из многодетной, как и мама, вдовьей семьи в г. Житомире. Учился в Киевском университете им. Святого Владимира, зарабатывая средства на жизнь репетиторством. Каждое лето проводил где-либо в провинции по приглашению и готовил детей по различным предметам. Так попал он по чьей-то рекомендации в село Голёнка к [помещику] Дорогокупле. Это была судьба. Здесь он остался. В 22-м году в Свиридовке был суд и отец был судьей, сначала мировым, а потом народным. Ведь он закончил в 1915 г. в Киеве юридический факультет и был образованным юристом. Суд помещался в том же нашем доме, в большой комнате с отдельным входом на балкон с улицы. Была ли его должность выборная или по назначению, я не знаю. Помню, что у него был секретарь, молодой человек из местных, которого отец обучал делопроизводству; был свой выезд – лошадка «Сиротка» и бричка. (Молодой человек – Митрофан Горловенко – по совету отца пошел учиться и был впоследствии крупным начальником в министерстве обороны в Москве.) Отцу здесь все нравилось: и природа, и люди.

Зоя Янушевич, 1990-е годы.

7 декабря 2010 г.

В этом году исполняется 125 лет со дня рождения моего дедушки Василия Ипполитовича Янушевича. Судя по тому, что написано в случайно сохранившейся открытке, он родился 31 января (по старому стилю) 1885 года.

В.И.Янушевич, 1937 г.

Расстрелян в житомирской тюрьме 28 ноября 1937 г., в сегодняшний день. Т.е. прожил он всего лишь 52 года.

Как-то странно, что в нашей семье совершенно не чтили память. Никто не знал точно его года рождения (не говоря уже о дне), дата ареста и расстрела стала мне известна лишь не так давно из архивной справки, которую я достал. Мама, у которой на даты была особая память, его дат не знала. Как так? Почему такое неряшливое невнимание? Это касается и других - бабушки свиридовской, бабушки житомирской и еще некоторых очень близких людей.

Бабушка, 16 апреля 1916 г.

2005-11-15T09:23:00.000-08:00

Бабушка, Наталия Васильевна Соколовская, 16 апреля 1916 г. в селе Новая Гребля.

В 1911 г. Наталия закончила Сосницкую женскую гимназию (Черниговская губ.). Подруги ее еще долго присылали ей свои фотокарточки с заверениями в любви и верности.

"На память Наташе, любящей Олю и только".

"Брани и помни меня. Любящая тебя Оля".

Наша гостевая книга - здесь.