Мама. Зоя Васильевна Янушевич.

 

"Посиди со мной" - сказала мама.

В то утро понедельника она проснулась рано, а может быть и совсем не спала. Я очнулся часов в 7 утра, потому что услышал, как мама тихонько стонет в своей комнате. (Я всегда просыпался, если  ночью вдруг услышу какие-то звуки из ее комнаты. Для того и дверь в свою оставлял всегда приоткрытой.) За две недели до этого она побывала в больнице. У нее обнаружились неполадки с почками, какая-то инфекция. В больнице ее вроде бы подлечили, во всяком случае выписали без каких-либо оговорок и предупреждений.  Но несколько дней назад, точнее, в среду, все как-будто началось снова: лицо опять приобрело нездоровую желтизну, а вокруг глаз появилась опухлость. Я опять вызвал врача - это было в пятницу, - которая в домашних условиях определила почечную инфекцию - опять! - и выписала антибиотики. Мама стала их послушно принимать. На удивление послушно. Обычно она проглатывала свою ежедневную порцию таблеток от давления с лицом мученицы, при этом приговаривая: как они мне надоели! Это был наш ежевечерний ритуал: мама полушутя, полусерьезно жаловалась на свою участь - вечно принимать пилюли, которые ей было трудно проглотить, даже расколотые на части с помощью специального приспособления, изобретенного английской фармацевтикой именно для этой цели, - а я упрекал ее в черной неблагодарности за то, что ее, не имеющую никакого отношения к Англии, бесплатно лечат, на дом приходят при малейшей хворобе, проверяют так и сяк, и что вообще без этих таблеток она сразу же попадет в больницу (что однажды и случилось, давно, когда мама решила, что таблетки ей больше не нужны и прекратила их принимать, не сказав мне. Тогда и произошло ее первое знакомство с английскими больницами).

В то утро у мамы начал болеть живот. Сейчас, вспоминая те последние часы, я думаю, что болел он, должно быть, довольно сильно, потому что я никогда раньше не слышал от мамы стонов. Это было вообще ей несвойственно. Вот и сейчас на мои встревоженные расспросы она повторяла, как бы утешая и себя и меня: "Ничего, пройдет". Она очень не любила вызывать врачей. Ей было совестно "отрывать людей от дела" (От какого дела? Ведь это и было их делом!) и занимать их своей персоной. Если мне что-то не нравилось в ее состоянии, и я спрашивал, не вызвать ли врача,  мама пугалась: с ней все в порядке, только, пожалуйста, не надо врача!

Тем не менее, время подошло к 8, и я позвонил в поликлинику. Ее постоянный врач, доктор Раут, оказался уже на месте, и регистратура меня с ним соединила. Расспросив меня о характере болей - постоянные или приступами ,- он особенно не обеспокоился. Очевидно, по его мнению, симптомы не были настораживающими. К тому же он знал, что мама недавно из больницы и еще не пришла в норму, а этот процесс и раньше занимал несколько недель. Как бы то ни было, доктор сказал, что придет после своего утреннего приема в поликлинике, т.е где-то около 12 часов. Договорившись с ним, я решил, что сам тем временем пойду на работу - я начинал в 9 - и вернусь домой после 11, на свой обычный обеденный перерыв.

Тут я на всякий случай заглянул в свою записную книжку и увидел, что сегодня я начинаю не в 9, а в 12 часов.

Пусть кто-нибудь попробует убедить меня после этого, что провидения нет, и все, что с нами происходит, лишь хаос случайностей. Потому что по понедельникам я ВСЕГДА начинал в 9 утра. Случаев, когда моя смена начиналась позже, было может быть один-два в году. И вот один из этих случаев пришелся именно на то утро. Не хочу даже думать о том, что было бы, если бы я ушел на работу и оставил бы маму одну дожидаться меня и врача. Встретить конец в одиночестве, глядя в потолок, стенку, пол...

Но... но... может, тогда конца и не было бы?  Может, она меня дождалась бы? Мой близкий друг, живущий в Париже, рассказывал мне, что его мать, которая жила в Москве, перед кончиной провела почти два месяца без сознания и только хрипела. Когда же он прилетел из Парижа, вошел в ее комнату, сел рядом и взял ее за руку, она перестала хрипеть и через полчаса отошла. Может быть, и моя мама сама выбрала время? Откуда это "посиди со мной?" Не первый раз она была нездорова, но никогда раньше не просила меня посидеть рядом.  А несколькими днями раньше она перед сном, уже лежа в кровати, вдруг сказала мне: "Я больше никуда не поеду". "А куда тебе ехать?" - опешил я. "Ну, в больницу." Предчувствовала или что-то решила для себя?

А что же я? Не особенно тревожась, уверенный, что скоро придет врач и все разъяснится и все будет по-прежнему, я присел рядом с ней на несколько минут, поцеловал, погладил по голове, что-то поспрашивал про самочувствие и занялся своей утренней рутиной: умываним и завтраком. Через некоторое время мама снова легла. Вскоре появилась Сильвия, ее помощница от местного собеса. Сильвия объезжала по утрам своих подопечных и помогала маме и еще многим таким, как она, вставать и приводить себя в божеский вид, готовила им завтрак: сэндвичи и чашка чаю. По понедельникам был мамин банный день, но, конечно, в то утро его пришлось отменить. Сильвия поцеловала маму и ушла. И она, казалось бы, опытная в этих делах, не заметила в состоянии мамы ничего необычного.

В моей голове до сих пор каждое утро прокручивается лента этих последних часов. Где-то после 9-ти я заметил, что маме хуже. В чем это проявлялось, сейчас уже не помню. Кажется, у мамы начались краткие потери сознания. Как мне объяснил доктор, это частое явление у людей маминого возраста. Я позвонил нашей соседке Джеральдине, которая всегда готова была помочь, и попросил зайти. "Что-то с тобой?" - спросила она. "Нет, с мамой". Как сейчас помню - через минуту Джеральдина, сжимая в руке ключи, промелькнула мимо нашего окна. Я открыл ей дверь. Она  посмотрела на маму, и мы решили снова звонить терапевту. Джеральдину тоже соединили прямо с ним, и я помню, как она ему сказала: "Приходите, ее состояние быстро ухудшается." Он пообещал разделаться с пациентом, который был у него на приеме, и приехать. Мы стали ждать, и это ожидание тянулось бесконечно, как всегда кажется в такие минуты. Мама как-то поникла, наклонилась вперед. Что-то сказала мне, назвав меня Джеральдиной. Я начал ее тормошить: "Ты что, не узнаешь меня? Кто я?". "Женя", - слабо отозвалась мама. После этого попросила расстегнуть ей кофточку - ей стало жарко. Потом стала ложиться в кровать и попросила поднять ей подушки, чтобы быть повыше, полулежать. Я стал поправлять подушки у нее за спиной, как бы обнимая ее, и тут у нее закатились глаза. "Мама, что с тобой?" Я начал похлопывать ее по щекам, но мама не реагировала. Тогда я крикнул Джеральдине, что мама потеряла сознание и нужно вызывать «скорую». Джеральдина кинулась к телефону, а я - на улицу. Доктор уже выходил из машины. Я сказал ему, что мама без сознания, и он влетел в ее комнату, на ходу вынимая из сумки какую-то трубку с маской. Приложив маску к ее рту, он с другого конца стал вдувать в нее воздух. "Скажите им - остановка сердца!" - крикнул он Джеральдине, у которой на другом конце провода была «скорая».

Я запомнил, что реаниматор со специальным аппаратом появился буквально через минуту, как будто он ждал за углом. До сих пор не понимаю, как он смог приехать так быстро. Вместе с доктором они начали что-то делать с мамой. Я стоял в коридоре, с трудом понимая, что происходит. Еще через несколько минут появились люди из «скорой». Маму положили на пол, кровать поставили на ребро, чтобы освободить место, стали производить еще какие-то манипуляции. Сколько времени это заняло, я не могу сказать. Потом ее положили на носилки и стали выносить из комнаты в машину. Я по-дурацки, все еще не осознавая, что произошло на самом деле, спросил у доктора, что же теперь будет. Он, весь взмокший, красный, сказал, что пульс удалось вернуть, но ничего обещать не может, потому что неизвестно, как долго кислород не поступал в мозг. Носилки подняли в машину, и больше я маму живой не видел.

Мы приехали в больницу на моей машине вслед за «скорой», и там доктор, очевидно специально обученный сообщать такие вести, после  всяких наводящих разговоров, сказал, что они пытались ее оживить в течение сорока пяти минут вместо положенного получаса, но ничего не получилось. Я еще там, в приемной, сразу понял по его глазам, что ничего не получилось. "Вы хотите ее видеть?" - спросил доктор. Я ответил, что не хочу, но Джеральдина сказала, что так надо, и мы вошли в комнату, где лежала мама, уже переодетая в больничную рубашку. У нее изо рта еще торчала кислородная трубка, но вид был спокойный, как будто она спала. Джеральдина наклонилась над ней и тихонько прошептала: "Зоя, расскажи там Питеру про нас". Питер был ее муж, который умер от рака несколько лет назад.

Дальше было несколько дней, занятых собиранием бумаг и визитами в местное похоронное бюро, которое порекомендовала Джеральдина: они организовывали похороны ее мужа (когда мы туда пришли, секретарша узнала Джеральдину и сказала что-то вроде "Давно мы не виделись". На такое приветствие в похоронном бюро не знаешь, что и ответить!). Бюро занималось всем, что требовалось для похорон, нам нужно было только ждать. Джеральдина положила маме в гроб ее любимую голубую розу, а я - фотографию, на которой я маленький, а мама молодая, и дал в руки чётки. Пару лет назад их прислала маме итальянская знакомая, Новилия. Эти чётки освятил Папа Римский. В следующий вторник была служба в церкви неподалеку, и маму кремировали, а прах я развеял в нашем саду. Это было ее самое любимое место.

Это была не первая потеря родителя в моей жизни. Гораздо раньше я потерял отца, который не пережил инсульт, случившийся с ним на работе в 1979-ом году, когда я еще жил в Советском Союзе. У отца была своя семья, и я часто приходил к ним в гости, но отношения с Давидом Вартановичем Тер-Аванесяном можно было охарактеризовать как никакие. Задушевность в них отсутствовала. Мне кажется, что у него вообще не было этого дара. Бесспорно, он был рад меня видеть, но и только. Как ни странно, куда более теплые дружеские отношения у меня сложились с его женой, Идой Михайловной. С ней я держал душу нараспашку, и она тоже со мной делилась своими переживаниями, откровенничала.

На похоронах отца я проливал скупые слезы, одновременно стараясь разобрать, кто же исполняет "Реквием" Верди, который звучал в зале, где выставили гроб для прощания. А на следующий день все забылось, и я отправился на какую-то вечеринку с танцами до упаду.

С маминым же уходом как-будто дверь, которую мама держала закрытой, вдруг распахнулась над зияющей чернотою бездной. "Ну, теперь мы следующие на очереди" - так уложил в слова эту мрачную метафизику один мой приятель . Он потерял родителей раньше меня.

При маме меня два раза забирали в больницу с серьезными проблемами, из которых я вполне мог и не выкарабкаться. Но мне и в голову не приходило, что дело может плохо кончится. Ведь дома меня ждала мама! Наверняка не только старания врачей, но и чувство, что мама ждет дома, одна, и поэтому нечего тут залеживаться, помогло мне встать на ноги даже тогда, когда сами врачи считали мое положение безнадежным (о чем я узнал позже).

Я долго не осознавал, что произошло. В первую ночь я что-то читал, потом заснул, и мне ничего не снилось (принял таблетку, конечно, но все же помню, что заснул легко.) Дочь маминой сотрудницы и помощницы Майи Григоровской, психолог, написала, что процесс осознания и примирения занимает полтора-два года. Я, честно говоря, не поверил. Мне казалось, что я сильнее. В начале ноября я поехал к друзьям в Израиль, и там мы путешествовали, и все было, как обычно, и ни одной слезы не было пролито. Мне и самому это было странно. Когда в 2000-ом году умерла моя дорогая подруга Елена Владимировна Сикорская, мне сообщил об этом ее сын буквально за вечер до моего вылета в тот же Израиль, и я помню, что проплакал весь пятичасовой перелет. Там, у друзей, не мог говорить о Елене без дрожи в голосе, и поставил заупокойную свечку в православном храме в Иерусалиме. На этот же раз я был спокоен все десять дней в Израиле.

Все началось, когда я вернулся домой. Джеральдина так и предупреждала - самое тяжелое будет возвращаться в пустой дом. Вот тут меня, что называется, развезло. Каждое утро я заливался слезами буквально до рыданий, до рева. Совсем не мог сдерживаться. Ложась спать, я оставлял дверь в свою комнату приоткрытой, как делал и при маме - а вдруг она меня позовет? (Я и до сих пор не закрываю дверь.) Меня спасала только работа. Там я как-то собирался - на людях легче все-таки, да и дела отвлекают. А дома была просто катастрофа. Я не мог, да и не хотел сдерживаться. Уже в конце декабря, помню, был на приеме у своего постоянного врача - мне полагалось приезжать к ней на проверку раз в три месяца - и разревелся у нее в кабинете.

Такое состояние страшного, бездонного отчаяния, когда я, оставаясь один, плакал навзрыд, продолжалось наверно полгода. Потом постепенно я стал успокаиваться, и провалы в бездну уже начали чередоваться с днями, когда я мог жить. Путь всякой плоти... Хотя и до сих пор - прошло уже полтора года - если мне приходится говорить о маме, у меня порой ком в горле и голос меня подводит. Не так давно я встретился со старым приятелем, с которым не виделся 10 лет, и рассказывал ему все, что случилось со мной за это время. Когда заговорил о маме, чувствовал, что опять был на грани. А ведь это никому не нужно слышать, потому что никакой совет, никакую помощь никто тут дать не может, и ты только ставишь людей в неловкое положение. С другой стороны, ведь если я буду спокоен и буду говорить о том, что мамы не стало, как о еще одном событии в моей жизни, если я успокоюсь, у меня будет чувство, будто я маму предал. Наверно все, кто остаются жить, когда уходят самые близкие, чувствуют себя виноватыми. Должны чувствовать.

А после этого бездонное отчаяние сменилось угрызениями совести. Все то хорошее, что я сделал для мамы - а этого было немало ведь, на самом деле немало - забылось, отодвинулось на дальний план, куда-то в неразличимый фон, а вперед выступили всякие обидные слова и дурные поступки, когда я в раздражении пускался в крик и мог наговорить всякого. И надо же, память все это держит! Наверняка потому, что я сознавал, что поступаю нехорошо и совершаю грех. И теперь оно меня точит, точит. Может быть, мама сама не придавала этому значения или относилась к моему раздражению философски. Скорее всего.

Никто не скажет, что я был плохим сыном. После маминого ухода я только и слышал со всех сторон, что лучших отношений, чем те, что были у нас с мамой, и представить себе невозможно. Мой самый близкий друг даже как-то сказал, что я загубил свою жизнь (ruined my life) ради мамы, и сказано это было как похвала. Так оно, наверно, и было. Но вероятно именно потому, что я был таким хорошим сыном, меня теперь мучает совесть за те срывы, которые у меня иногда случались, когда мой дурацкий кавказский темперамент (куда же деваться от ген!) подводил меня. Я принимался вопить, отчитывая маму за какую-нибудь провинность, громко жаловался на свою несчастную жизнь и на то, что у меня нет больше сил это выносить. Впрочем, через минуту-две, как и положено при таких вспышках, я остывал и пускался в извиняющие объяснения: "Ты вводишь меня в смертный грех непочитания родителей," - говорил я, - "и на том свете мы не встретимся, потому что ты будешь в раю, а мне присудят ад." (Кажется, в "Соборянах" Лескова несчастная мать сокрушалась о том, что любимый сын не хочет быть с ней в одной скинии на том свете). Тем и успокаивались. Конечно же, мама понимала, что все мои вопли и крики не всерьез. Помню, как-то я перевернул солонку на столе и сказал: "Вот, теперь поссоримся." На что мама спокойно ответила "Мы с тобой не можем поссориться." Она знала...

И, тем не менее, меня жжет стыд за свою несдержанность. Почему так ярко помнятся именно подобные случаи? Значит, я всегда знал, что неправ, и что кричать на больного и беспомощного человека есть грех.  Впрочем, не только раздражение на маму жжет мою совесть. В последние годы память вымывает на поверхность всякие мелкие, в общем-то, глупости или бестактности, которые я совершил в течение жизни. Порой даже совсем ничтожные эпизоды. Их много накопилось. Странно это. Есть, значит, некий нравственный закон и индикатор, который старше нас, а следовать ему не получается.

Так же и с мамой. Уж сколько радости я ей доставил в последние английские годы, а какие-то по сути ничтожные проступки все заслонили - для меня. Как-то я повез Риту, Жору и маму в город Бат, знаменитый своей историей и архитектурой. Мама тогда уже ходила с палочкой, медленно. Когда надо было переходить улицу, я стал ее тянуть, она же в страхе перед машинами оцепенела, упиралась (а я-то привык, что в Англии водители всегда остановятся, дадут дорогу пожилому!). Тут я опять развопился - "не можешь ходить, так сиди дома!" - противно и вспомнить. Жора меня отодвинул и спокойно перевел маму через улицу. Он с тетей Ритой пошли в собор, мама села на скамейке снаружи, и уже через несколько минут мне стало стыдно до боли. Я сел с мамой рядом, и все было забыто. Я уверен, что совершенно искренне. Но жжет, жжет до сих пор...

А вообще-то я уставал. Уже 10 лет, как мои ноги, когда-то носившие меня по земле, как по воздуху, отяжелели после болезни. Вставать и ходить стало осознанным усилием. Это, безусловно, сказывалось и на настроении и на уставаемости. Придешь вечером домой после работы, ноги гудят, только бы прилечь, а мама ждет пить чай, и надо отправляться на кухню, что-то подавать на стол, туда-сюда, а все трудно, все тяжело. Мама, не выходившая из дома, хочет рассказать о том, что она прочитала или увидела в телевизоре, мне же хочется только помолчать. И этого себе не могу теперь простить. Я ведь и своим друзьям жаловался на жизнь. "Я себе не принадлежу, я даже умереть не могу," - помню, я говорил С. по телефону. И Вите Боровскому, который определил свои очередные любовные страдания как трагедию, я несколько свысока объяснял, что это не трагедия, а драма, потому что у него есть выход - забыть, застрелиться, - а трагедия это когда выхода нет, и конечно подразумевал себя, свою ситуацию. Запомнил ведь! Всё правда, только не надо было этого произносить вслух. Есть вещи, которые не надо произносить вслух! И вот теперь буду мучиться до конца дней. А мама что-то чувствовала - на то она и мама. "Я тебе надоела," иногда слышал я от нее.

Безнаказанно ничего не проходит. Вот теперь я могу встать утром и включить музыку на полную громкость. Могу отправиться путешествовать. Могу приглашать к себе, кого захочу, не оглядываясь, - а что мама скажет? Но не имею ни малейшего желания. А когда не мог, то казалось, что именно этой свободы мне и не хватает. Отчего так? Оттого и мучаюсь теперь своими тогдашними мыслями, хочу их забыть, а они не забываются, вылазят на поверхность из своих темных уголков. Я помню, что постоянная физическая усталость из-за больных ног, постоянная привязанность к дому меня угнетали, и мне хотелось, чтобы все кончилось. Не знаю как, но кончилось, изменилось. Сейчас я думаю, что в этом был театр, я актерствовал перед самим собой. Многие люди хотят видеть себя особенными, не такими, как все - естественное желание - но кто может выделиться талантом? Единицы. Тогда подсознательно  вектор меняется, и исключительность в собственном представлении добывается хотя бы за счет страданий, действительных или мнимых. Вот и я туда же. Якобы невидимые миру слезы. Я теперь задаю себе вопрос - а что, если бы мне пришлось ухаживать за мамой в советских условиях? Ведь тут, в Англии, мы ни в чем не нуждались,  врачи и соцработницы на дом ходили, и работа моя была за углом, благодаря чему я каждый день приезжал домой обедать с мамой. В России это было бы немыслимо, и мои дилеммы были бы в тысячу раз серьезнее. Но с другой стороны там, без английского опыта, и психология была бы другая. Помню, когда я только начинал свою новую жизнь в Англии, я прочел в газете, как один подросток грозил покончить с собой, если ему и дальше придется ухаживать за больной бабушкой. Тогда меня это шокировало! К нам бы его, в коммуналку, да без горячей воды! Не хочу сказать, что я стал таким же, как этот подросток, но, естественно, я изменился.

Мама на веранде, 2004 г.

Можно ли жить, не сетуя на судьбу? Думала ли сама мать Тереза в какие-то моменты, что ей надоели все эти прокаженные, и она хочет немножко покоя? Ценнее ли с нравственной точки зрения преодолеть свое уныние, физическую и душевную усталость, сознавая их, чем быть благостной не рассуждающей сиделкой, тоже овощем в своем роде? Жить рядом с родителями и постоянно держать в голове, что нужно быть внимательным, заботливым, потому что их может скоро не стать, по сути видеть в них уже умерших -  не по-людски, жестоко. В этом было бы что-то подло рациональное, расчет на благодарность небес. 

Помню как-то мама сидела на своем обычном месте за столом, около настольной лампы, и лицо у нее было грустное. Я редко ее видел такой. Обычно она всегда была ровно бодра и настроения свои не показывала.  (А может, и вправду была всегда бодра духом? Потому и прожила так долго?) Немножко дурачась, я начал говорить, что ей можно только позавидовать: она не должна ходить на работу, может сидеть дома и наслаждаться жизнью, читать - вон сколько книг вокруг! - смотреть телевизор, все у нее под рукой.  Вот такую чушь понес. "В общем, - сказал я, - у тебя счастливая старость. Зря люди ее боятся" На что мама так же грустно ответила: "Старость плоха тем, что она тоже кончается." И сейчас помню эти слова и каким голосом они были сказаны...

А еще помню, как я вернулся поздно вечером из Лондона, мама сидит за столом, читает, ждет меня. И мне стало так радостно! "Как хорошо - придешь домой, а тут сидит мамочка хорошенькая,"- сказал я ей. "Ну да? Правда?" - переспросила мама и просияла, вся озарилась. "А чего ты удивляешься? Конечно, правда." И вот в эти моменты все мои проступки забывались - да я уверен, что мама их и не помнила. Почему я не говорил ей эти слова чаще? Да все потому же - в голову не приходило, что нужно спешить. А куда мама денется? Она всегда была и будет. Разве наша маленькая идиллия может вдруг закончиться. Я обращался с мамой, как с равной. Ах, если бы знать, если бы знать!

Когда-то в Ленинграде, еще до моего отъезда в Англию, я шел у Финляндского вокзала, и какая-то старушка попросила перевести ее через улицу. Я вел ее и думал, что вот так же в Кишиневе кто-то переведет через улицу мою маму.

Евгений Янушевич, 2007 г.

Websites Hits

Сегодня 95 лет со дня рождения Зои Васильевны Янушевич

Тюльпаны в сегодняшний памятный день у Жени дома.

  

Нашей дорогой Зоечке сегодня исполнилось бы 95 лет. Родилась 5 апреля (18-го по новому стилю) в селе Новая Гребля – тогда Полтавской губернии, на Украине. Говорила «я – миколаївська», т.е. родилась еще при Николае II. Далекие и невероятные времена с совсем другой жизнью. Написала о себе воспоминания, оставила после себя много – и в науке, и в жизни. 

Всю жизнь Зою тянуло в это место, туда, где появилась на свет.

Зоя около школы в Новой Гребле, в которой мама Зои, Наталья Васильевна, работала учителем и где родилась Зоя. Фото 1970-х г.г.

 Эта школа, это место, есть и сейчас. Фото 2010 года:

Сегодня 110 лет со дня рождения Александры Васильевны Бородулиной

Александра Васильевна у нас в саду в Пушкине.

110 лет тому назад, в 1900-м г., в деревне Подберезье Новгородской губернии родилась наша дорогая Александра Васильевна Бородулина, Александрушка, друг нашей семьи. Время пронеслось, и вот уже 28 лет, как её нет на свете. Кажется, только мы о ней и помним, больше никого не осталось. Частично молодость ее проходила в соседней деревне Тютицы, где жили родственники. Обе деревни находятся на трассе Новгород – Петербург. В Подберезье Александра Васильевна и была похоронена в 1982 году.

Александра Васильевна у себя на балконе в Павловске.

По ее рассказам, еще в 1914 году она девочкой ездила к каким-то родственникам в Петербург. Город произвел на нее огромное впечатление - всё было необычно нарядно и по столичному шикарно. Но город был дорогой. Оттуда привезла она такую присказку: «Хорош город Питер, да все бока вытер».

Ездили они тогда гостить к кому-то в район Пискаревки. От Финляндского вокзала до нынешней площади Калинина (кинотеатр «Гигант») ходил электрический трамвай, а далее была конка (трамвайная линия на конной тяге).

Зоя – Рите в 1983 г.: «А помнишь ли ты, какой сегодня день? Это же именины Александрушки. Всегда ходили к ней еще с Женей маленьким, в дождь и слякоть».

Из писем Александры Васильевны:

22 сентября 1975:

«Часто веду беседу сама с собою и думаю, что сердце у меня не старое, а только усталое… Если б были в груди дверцы, посмотрела б, что там на сердце. Так уж не хочется дружить со старостью, а куда деваться – не знаю».

1976:

«Приближается праздник Святой Пасхи, светлое Христово Воскресение, буду просить и надеяться, что и мои чувства просветятся и согреются, и я в людях увижу любовь и ласку друг к другу».

Голубое небо над деревней Подберезье

Верующей была. Очень мало кому дано.

Здесь еще об Александре Васильевне Бородулине в главе "Павловцы" из книги Зои Янушевич.

Здесь ее пословицы и поговорки.

Здесь см. видеоролик с Александрой Васильевной.

5 февраля 2010 г. умерла Наталия Николаевна Масленникова

Наталия Николаевна Масленникова в Свиридовке, на Украине, примерно в 1975 г.Наталия Николаевна Масленникова родилась 12 ноября 1928 г. Была историком, специалистом по Псковской области. Ее муж - Вячеслав Михайлович Крузенштерн скончался двумя годами ранее. Зоя познакомилась с ней в Сигулде в начале 1970-х г.г. на какой-то исторической конференции. Редкий случай, когда стали друзьями в таком возрасте. Правда, на время нашего с Женей отъезда за границу она и ее мама перестали с нами общаться... Потом восстановили дружбу. Последний раз я разговаривал по телефону с Натальей Николаевной в середине лета прошлого года. Осенью прошлого года сообщили, что у нее инсульт.
5 февраля она умерла в какой-то частной клинике Петербурга. Была свидетелем большой части нашей жизни, знала нас всех. Всё. Их больше никого нет.Здесь воспоминания Н.Н.Масленниковой о З.В.Янушевич.

Деревянки

Фото начала ХХ века. Это три брата Деревянки с женами и детьми, справа стоит их сестра Евдокия Михайловна, наша прабабушка. Все из Свиридовки Полтавской губернии. Братья крепкие, «стержневые», предприимчивые. Все начинали с нуля и благодаря труду и усердию добились достатка и положения в обществе. Тот, что в середине, уехал в Харьков, поначалу работал простым рабочим на заводе, потом сам стал владельцем завода. Два других – близнеца – уехали в Ялту. Трудились. Стали владельцами гостиниц. В 1913 г. наша бабушка Наталия Васильевна, 20-летняя барышня, ездила в Крым и навещала своих дядей. Но вот ее дочь Зоя поехала в Ялту в году 1938, и уже никого не смогла найти. В семье о них часто рассказывали, думали-гадали, куда они могли деться, хотя как раз такие люди и «девались» после захвата страны большевиками. И вот мне попалась справка из ялтинского архива:

«Деревянко Илларион Михайлович (год рождения не указан), уроженец Полтавской губернии, житель Ялты, член городской думы. Деревянко был допрошен. На его анкете резолюция: «расстрелять». «Суд» состоялся 7 декабря 1920 года. (отсюда)

А вот нашлась кое-какая информация о харьковском брате (тот, что в середине). Его звали Яковом Михайловичем. Он упоминается в связи с Свято-Трехсвятительским храмом
Харьковской епархии. В 1929 году большевики приступили к закрытию храма. «Управлял всеми делами храма Приходской церковный совет, избранный прихожанами, количество которого первоначально было немногим более ста человек. Его председателем до 1929 года состоял Яков Михайлович Деревянко».

Евгения Ипполитовна Янушевич-Костецкая (1885-1966)

Евгения Ипполитовна Янушевич,
26 июля 1905 г.

В начале прошлого века, очевидно, ввиду проживания семьи Янушевичей в Бердичеве (отец Евгении, Иван Янушевич работал там литейщиком на заводе), Евгения Ипполитовна жила в Бердичеве в доме некоего Фукса и заведовала женской гимназией. Там же она познакомилась со своим будущим мужем Семёном Марковичем Костецким, вышла за него замуж. Он был молодым преподавателем рисования. В то время этот предмет был очень важен в образовании.

Рита Янушевич, 6 января 1981 г. "Когда-то 6-го января отмечали день рождения тети Жени, шли в гости к ней на Левковскую.... Праздничное настроение... Сочельник..."

Ира Костецкая, 1939 г.
Ее дочь Ира Костецкая была хорошо образована, прекрасно рисовала маслом и хорошо играла на фортепьяно, что дало ей возможность преподавать в Житомирском музучилище.

(По записям Георгия Николаевича Янушевича)

Май 1964 г., Евгения Ипполитовна Костецкая пишет Рите Янушевич: «…племянники же, которые живут рядом в Житомире, никогда не зайдут и не спросят, имеет ли тётя кусочек хлеба и хоть рубль денег. Такое их отношение убивает морально… могу погибнуть, а они и не вспомнят…»

«Я, потеряв отца и такую любимую, преданную мать, за небольшой период времени лишилась трех братьев, самого старшего, похожего на него по характеру самого младшего, и среднего. И старший, и средний – оба жертвы культа личности, а младший под впечатлением этого очень переживал и умер скоропостижно. Как больно, как тяжело перенести всё это! Когда родился мой самый младший брат, Арсентий, мне уже было больше 20-ти лет, я как мать полюбила его, такого крошечного, беззащитного, и всегда питала к нему чувство большой любви, и с его стороны получала и любовь, и уважение, как от сына».

Рита Янушевич. Итоги. 1-е декабря 1997 г.

Маргарита Янушевич
Наступило время подведения итогов, воспоминаний. Мне уже 71 год. Всё, что происходило в нашей стране, коснулось, ударило. Никакая беда не прошла мимо.

Самое тяжелое – 37-й год. Тяжелее войны, блокады. Не могу простить, забыть гибели своего отца, такого умного, интеллигентного, образованного. Отец окончил Киевский университет, был юристом, судьей, увлекался литературой, на темы судебных историй писал очерки. В 1915 году его призвали в армию, на 1-ю мировую войну, он имел низший офицерский чин. С тех пор он помечен клеймом «белый офицер». Всю жизнь преследовали, лишали работы. В 37-м году пришли за ним. Он был в отъезде. Вернулся и сам пошел к ним узнать, зачем приходили. Больше его не видели. Через некоторое время получили сообщение – «осужден на 10 лет без права переписки». Погиб его брат, погиб жених моей сестры. В нашей семье к началу войны живых мужчин не осталось. И вся наша жизнь прошла под знаком «семьи врага народа».

Но – боролись за жизнь. Сестра уехала в Ленинград и поступила в аспирантуру. В 1941 году 19 июня мы с мамой приехали в гости к сестре. А через три дня началась война, мы без одежды, без вещей, без средств. Живем с сестрой в общежитии. Мне было 15 лет. Но сразу же пошла работать, поступила учиться на курсы медсестер. Выполняли любую работу и пережили самое тяжелое блокадное время. В 1942 году нас вывезли через Ладожское озеро. Умирали, лежали в больнице после голода и месяца дороги в теплушках. Волею судьбы оказались в Омске, а потом в Казахстане, в Алма-Ате. Там, чтобы выжить в войну – тяжелый труд в сельском хозяйстве. Там же окончила школу – на все пятерки.

Вернулась в Ленинград, закончила Технологический институт. Работала инженером на заводе. Испытала на себе преследования КГБ. Узнала, что такое собрания, на которых все дружно тебя клеймят как дочь врага народа. Спасли смерть «вождя» и доклад Хрущева в 1956 году. Сменила место работы, защитила диссертацию, руководила лабораторией много лет. 26 лет проработала на одном месте, любила свою работу, увлекалась ею. Но вот мой выросший сын осмелился жениться на иностранке, и меня в один день уволили с работы, запретили приближаться к институту, поддерживать отношения с сотрудниками.
Пришлось выйти на пенсию и жить на нее. Материальное состояние резко изменилось в худшую сторону. Но это уже был 1984-й год, вскоре наступили другие времена, которым я искренне радовалась и радуюсь.

Здоровье было подорвано. В начале 90-х годов сломала шейку бедра. Операция была неудачной, и через два года я не смогла ходить. Сделали повторную операцию, более современную, и теперь я счастлива, что с палочкой могу передвигаться, выходить из дому, любоваться природой, общаться с друзьями, следить за происходящими событиями и надеяться, что страшные времена, когда жизнь зависела от КПСС и КГБ, навсегда ушли.

(Маргарита пережила свою сестру на два года и скончалась в тот же день, что и Зоя, 19 сентября. Совпадение? Или знак свыше, что их прижизненная духовная близость и любовь друг к другу отныне скреплены навечно?)

.

.

DVD Патенты России 1985 №2 (ретрофонд).

1447. Стекло для спаивания с металлами 30.04.1985 г. автор(ы): МЕДВЕДЕВА ГАЛИНА ВАСИЛЬЕВНА, КУЗНЕЦОВ АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ, ЯНУШЕВИЧ МАРГАРИТА ВАСИЛЬЕВНА, КУЛЬКОВ АНДРЕЙ ИВАНОВИЧ

Рита Янушевич. Размышления.

Рита в Требуженах (Молдавия), 1975 г.
1975 год.

10 лет… Как это много и как мало того, что хотелось. Не совладать с судьбою. Того, что так хотелось, хочется, не даётся совсем. И кто бы думал, что жизнь так перевернет меня, что я – балованная, изнеженная, эгоистичная, замкнутая, с тихим голосом, не умеющая говорить, созданная для камерной жизни, любви, семьи, сделаюсь кандидатом технических наук, уважаемым руководителем, знаменитым специалистом и хорошим организатором. Всё наоборот… А любовь, нежность ушли из жизни безвозвратно и кажутся эфемерным, призрачным, забытым сном во время болезни. И всё одна, одна… Все преодоления – одна, все горести – одна. Помощь, поддержка – только от сестры Зоечки. Иногда «греюсь» у «Павловцев». У Натальи (Николаевны) – тоже Зоин подарок. А дети – горе. Столько в них сил, любви вложено и такое разочарование. И здесь судьба бьет, бьет… 10 лет, хочется подвести итог. 1965-й год – умерла мама… 10 лет нет ее на земле и нет следа, только наша память. А мама была такою деятельной, энергичной, приветливой, умной, общественной и тоже была ребенком, женщиной; и вот всё прошло, прошло. И мы тоже забываем. На окне в вазе веточка березы с могилы. Навестила в мае. А внуки уже не вспоминают. Обвинили. Я – часто мучают воспоминания о невнимании, огорчениях, которые ей доставляла своей глупостью, холодностью, отчуждением. Мамочка, согреть бы твои руки, которые были холодными в последнюю встречу с тобою. Как тебе тяжело жилось. Чего стоило в твоем возрасте дотащить Жорку в детсад, а потом бежать на уроки, и портфель с тетрадями подмышкою. А как тебе было неуютно осенью и зимою в Пушкине. Помню, как ты по вечерам гуляла по дорожке в нашем переулочке, встречала меня и натыкалась на мою холодность. И ничего ты не знаешь обо мне сейчас. А самое страшное, чего ты так не хотела, боялась, не понимала, осталось со мною – это одиночество, пустота вокруг меня. Не обрадовала тебя при жизни.

Григорий Павлович Вдовиченко.
Что ж еще в эти 10 лет? Кончилась любовь… Гриша [Григорий Павлович Вдовиченко, 1922 г.рожд.] приезжал в 1965-ом, опять яркая встреча, сильное чувство, тепло, нежность, казалось, всё переверну, не отпущу. И опять уехал, наобещал – «тебе волноваться нечего», «скоро приеду»…

Телеграмма, карты, мука, метание, письмо от жены и молчание, стена глухая. Перестала вспоминать Гришу. Для этого понадобилось 10 лет. Только сейчас могу оценивать его по действительным достоинствам. Последняя встреча в 1967 г. Очень тягостная для меня. Но всё равно жизнь, любовь, тепло, тепло, когда мы вместе. Сухие ржавые листья по улицам, чернильная вода пруда и - опять одна. Уже насовсем.

Не выдерживала, написала на Новый год, однажды в 1973 г. – ответная телеграмма. «Желаю… целую…» И опять ничего. Две недели ходила в счастливом тумане. А потом он рассеялся. На 1-е мая была в Феодосии в 1974 г. Где-то в глубине надеялась на встречу, ехала с такой надеждой внутри. Но трезвые мысли победили. Только позвонила. Услышала знакомый голос, манеру говорить, проявил интерес, но и всё. Рядом женщина, та же или другая?

Заметалась, хотела поехать в Севастополь, но унижение, опять поиск, подкарауливание. Уже не по возрасту, перехотелось. Съездила в Керчь разрядиться. Вот и всё. Прошел еще год, кончается 75-й, уже не поздравляю с Новым Годом. Всё прошло. (В начале 80-х, когда мы приезжали в Севастополь, выяснилось, что Григорий Павлович очень болен, ему ампутировали обе ноги.)

Болею. Опухолевый «кулак» обнаружился еще в 1965 г., всё тяну, страшно боюсь больницы, врачей. А рядом никого, чтоб силой лечить. Часто болит поясница. «Эту ночь я хотел бы рыдать на могиле далекой, где лежит моя бедная мать, Я кручину свою многолетнюю на родимую грудь изолью, Я тебе свою песню последнюю, мою горькую песню спою…» Это поет Гмыря.


И только работа, работа. Здесь спасение и занятость и некогда грустить. Одна работа спасает. В 1965 – начальник лаборатории. Потом соискатель. Страдала, тосковала, в черные осенние вечера, когда хотелось умереть, заснуть и не проснуться, заставляла себя учить философию, язык, кропала… Подталкивал Костя. После 1967 г. хотела бросить. Жизнь окончена. Но Костя вытащил, заставил. В 1971 г. – защитилась. А в марте 6-го умер Костя. Счастье на моем пути – встретить такого человека. Поддерживал, заставлял не останавливаться. И как жаль его! В 1972 г. утвердили, понизили, чтоб не платить много денег. Но все равно престиж, уверенность, перескочила на более высокий энергетический уровень. Такое было чувство, как у спортсмена, который взял наконец-то задуманную высоту. И облегчение. Можно по вечерам не думать о «свилях». И денег больше – сейчас 300 р. Во время подготовки – отпуск три месяца. Разбила на части, ездила в Молдавию. Там с Зоечкой, излучающей солнце, приветливость, энергию, - теплее и уютнее. Интересные люди вокруг, умные, интеллигентные.

Рита и М.Пелях. 1975 г.
Пелях… Умный, интересный, прекрасно говорит, пишет. Уже стар, ему больше 70-ти. Лысый, некрасивый. Но все равно – украшение земли. Редкого обаяния человек. И какое счастье, что нам он друг. Часто приходил, пили вместе вино под интересные разговоры. Слегка пытался ухаживать, но этого от него мне не нужно. Заметила, что Зоя к нему тянется. Еще на похоронах мамы. Когда было очень тяжело при выносе, прозвучал крик: «Мечислав Александрович!» В Свиридовке ее состояние зависело от писем. В Кишиневе вся посерела и заболела, когда не приходил, и как-то неловко вмешалась соседка Калина. Набросилась на нее. Потом вся скукожилась. Вот что бывает, даже когда к 60-ти… А я – один разум.

Рита в Требуженах. 1975 г.
Однажды на неделю уехала к Паше. Это было в мае. Завезли туда археологи. В домике вечером было холодно и тоскливо. От вещей, постели исходила сырость. Утром было хорошо, ставила сверху над домиком раскладушку и на ней кропала свою диссертацию, в антрактах читала Онегина. Через пару дней, когда освоилась, отправилась с Пашей в соседние Бутучены. Шли над рекой, а потом полезли в гору. Сначала всё шло хорошо, а под конец на почти отвесной стене, на козьей тропе стало очень страшно. Ползли на животе, цепляясь за малейшие выступы. Кое-как взобрались, и стало дурно от страха. Ну. А потом были в гостях у Пашиных родственников, чем-то угощали. Возвращались вечером через поле. Было тепло, из села доносилась музыка – барабан, бубен. Кого-то провожали в армию. Шли по селу, Паша со всеми здоровалась. Для нее это событие. Набросилась полная, широкая, цыганского типа женщина – Лиза, затащила к себе и давай носить графины с вином из погреба. Закуски – яичница, свежая редиска. И графин за графином. Настырно, шумно заставляла пить, не вырваться. Кое-как доползли до дома. Стало дурно, кровать плыла. А потом приехал В.И. Гуляли. Дошли до монастыря в скале. Разговоры, разговоры, тайное кокетство, любопытство. Но… не нужен. Особенно, когда начались попытки… Не мой стиль и сразу я на попятный. Но все же прогулка запомнилась. Всё было как-то очень красиво, ярко, своеобразно. Вечером были у Оли, опять пьянствовали, Сева изощрялся в остроумии. А утром заехали в лес, я выкопала плющ и он до сих пор жив, заплел всю комнату в Пушкине. Но это всё не существенно, крохи, мазок в картине.


Похороны Сержика Оболенского… Эпоха, жизнь. 25 лет назад в кабинете при поступлении на работу меня встретил Оболенский. «Родненькая, придете хоронить?» Лет 10 тому назад такой вопрос был задан. Ему тогда был 83-й год. 33 года разницы, никогда не воспринимала как мужчину. Хотел любить всех женщин сразу. Всегда есть лучше. Сам некрасивый, немножко смешной, симпатичный, умный, разносторонний – стихи, шахматы, книги. «Интеллектуал» - кто-то сказал в прощальном слове. А что я помню? Внутри образовался маленький мирок, связанный с Сержиком, и никто о том, какой он, этот мирок, не знал. Вот мне плохо, плохо… Уехал очередной поклонник. За утешением – к Сержику. Поехал со мною в Пушкин, привела в сад, сидели, разговаривали, одолжил 500 р. Так и осталось за мною. Потом говорил всегда: «привезла, показала старые туфли…» (валялись в саду).

Кода-то были в «Севере», угощал чем-то вкусным, когда-то на Витебском вокзале, в ресторане. Когда-то, когда уволилась, в августе встретил на Витебском, поехали в Пушкин. Привез цветную капусту, чернослив в шоколаде. Только я стала готовить, вдруг приехали Н.С., О.П., Б.Шварц. Пришлось их заговорить, а ему бежать. Боже, как я глупа была, как скупа… Потом вспоминали цветную капусту…
Как-то темной осенью были в Пушкине, читал свои стихи весь вечер. Потом уехал. Вся сжималась, ни разу не поцеловала, не приласкала. Говорил: «Марго, удивим мир! Поженимся!»
Весь сиял, когда приезжала на «Светлану». Бегал по столовой, убирал посуду, вытирал стол, кормил. Сержик, дорогой! Всегда меня мучают запоздалые сожаления. Несбывшееся, несделанное. Когда-то были в Русском музее. «Вырос в ногах у людей на картине «Государственный совет» (И.Репина). Кормили воробьев в садике, а потом как будто сидели в «Лакомке».
Сержик, Сержик! Глазки маленькие, блестели из-за очков. Ненависть к строю. Надежда, что он рухнет. Не выходил по воскресеньям на улицу, чтоб не видеть народ – «вязкое повидло». Всегда приходила к нему в кабинет, последний раз – постаревший, шаркал ногами.
А сегодня – в крематории. В раке из черного мрамора. Неузнаваемый, маленький. На лбу та же бородавка. И рядом портрет, где он совсем живой, умный, сияющий. Нажали кнопку – и поехал на тот свет. Сверху льется печальная музыка. Старые светлановцы. Умер на руках прелестной синеглазой Оленьки. Хоть – это счастье. Как человек беспомощен, слаб и ничто не защитит. Даже такого, как он.
Учил, как вести себя на новой работе. Следовала его мудрым советам. И если я чего-то здесь добилась, в этом есть и его участие. Как жаль, что мало знаю о его ранней жизни, до «Светланы». Так и не удалось поговорить, всё не хватало времени. Теперь его совсем нет. Ушло. Ушла жизни, кончилась.
Если б можно было что-то повернуть вспять и кое-что исправить, подправить, поступить по-иному.

(ОБОЛЕНСКИЙ СЕРГЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ 1893-1976. Специалист в области физики электроламп. В 1924-1973 работал на заводе "Светлана".)


9 апреля 1984 г.

Если б ума хватило описать происшедшее. Попробую. Злой рок всю жизнь висит надо мною и удивительно не покидает меня. Внутри больно, тоскливо, пусто. Боролась с ним. На какой-то период образовался просвет. После защиты. А сейчас грохнулась опять в черную яму. Выберусь ли из нее? Падений было несколько. Последнее в марте 1984 г. Но истоки его наступили раньше, подготовка велась заранее, а сейчас – итог.
Вместе с тем – почему? Есть ли в этом логика, справедливость? Как оценить произошедшее и кому дано это? Только времени, истории.
Мне уже 58. Когда дожила до 55, думала – проработаю еще три года и больше не буду. Но жизнь, работа увлекли. Научилась справляться с обязанностями начальника отдела, вошла во вкус дирижирования событиями, людьми, научилась подчинять их себе. Обнаружились, вернее, подкрепились, расцвели организаторские способности, и всё катилось по гладкой, наезженное дороге. Все мысли, чувства, силы, положительные эмоции в том театре, который назывался «работа». Научилась всё перемалывать и подчинять. Взвалила на себя непомерный груз начальника отдела, начальника сектора и руководителя темы. Закрутилась в видеопластинке. Работа безнадежная, невыполнимая, не обеспеченная материальной базой, но – сдвинула. Моя воспитанность, умение общаться на высоком уровне принесли свои плоды. И вот за 3,5 месяца до окончания темы и после 26,5 лет работы, в которой я ни разу не погрешила, не сделала чего-то нечестного, меня вышвырнули на улицу в течение недели. И чтоб не появлялась, обрезала контакты.
Дети – отрава жизни и привязанность в жизни… Путь избрали не лучший. Но не они его избрали, а так пошло сверху. Пожалуй, во всей жизни несчастье детей – самое тяжкое. И когда пишу, клубок распутывается, события расставляются по местам, получают оценки по заслугам.
Они не нашли себе жизни здесь. Устремились в поиски нового, неведомого, не совсем объяснимого.
Женя, племянник, вступил в брак и уехал в Англию. Уехал, уплыл и вступил в новую жизнь на чужбине. Мой сын, моя всегдашняя мука, сделал то же.
Дрожала, что выгонят с работы из-за Жени. В анкетах обязана указывать родственников, которые за границей. Летом нужно было повторно заполнить анкету. Надоело. Нет сил писать о погибшем в тюрьме отце. А тут еще Женя. А я всё боролась.
В октябре мой сын оживился, навел дома порядки, всё вымыл, вычистил. Постригся, похорошел. Из глаз ушла застылость. Звонит перед ноябрьскими праздниками, а в голосе радостная дрожь. Голос совсем другой. Сразу поняла, что произошло какое-то событие. В Пушкине 6 ноября сообщает, что подал заявление на брак с француженкой. Я так и упала. Всё внутри оборвалось, подкосилось. Ведь моя работа летит. Единственное, что у меня есть, рушится. Не спала всю ночь. Утром, чтоб как-то развеяться, поехала в Ленинград на демонстрацию. Вид был больной, грустный. В метро встретилась Фрумкис, которая ехала с маленьким, плюгавеньким, но своим мужем. «Что с Вами? Почему такие грустные, больные глаза?»
Нашла свой «Авангард». Пообщалась, сфотографировалась. Белецкая [Алина Семеновна], заполошная, суетилась, Саша Бушков с уже большой девочкой, Полина Львовна, всегда добрая и советующая всё посылать подальше. Но я-то знаю, что не пошлешь. На всё смотрела со стороны, знала, что работа моя может скоро кончиться.
George & Evelyne Sagnet, Febr. 1984. А потом Ж. в выходные продемонстрировал портреты вдвоем с невестой. Понравились они на фото. Отлегло от сердца. У моего сына радостные глаза, он обнимает молодую симпатичную приветливую женщину. Решила – пусть будет, как будет. Пусть всё идет своим чередом. У меня еще есть три месяца жизни и будем ею пользоваться. Жила и помнила, что всё может быть в последний раз. Старалась не тратить деньги, что-то скопить.
Начало конца наступило 4-го февраля, когда благополучно приземлился самолет из Парижа. Ж. до последней минуты волновался и не верил, что всё может произойти.
Я ему дала 100 руб., купил обручальные кольца. 100 р. сняла с книжки, купила ему обувь. Был почти босой, ходил в старых Жениных ботинках. Себя одевать не мог, зарплата не позволяла. 4-го встретил самолет. Накануне был у меня. После встречи приехал поздно, ночевал. Утром хорошо покормила, одела и отправила к 12-30 в загс на Петра Лаврова. Историческая улица. Готовилась, ждала на обед вдвоем. Вскоре – звонок! Небольшого роста, завитые темные волосы падают на лоб, закрывают глаза, брови красивые, черные, большие, мягкие глаза, приветливая улыбка, слабая ручка с тонкими косточками. Как будто был порыв у нее обнять меня. Но я не вышла из своего чуть отчужденного состояния. Сказала «здравствуйте!» и ни слова больше по-русски. Одета в черный свитер, шарф серый, белые пушинки пристали к свитеру, вельветовые синие брюки и лохматые, мехом наружу сапоги. Вид совсем не невестинский. Как-то скучно и неприятно.


***

Самое сильное чувство, выраженное по-разному – в детстве, во взрослом состоянии – это страх! Боялась темноты, завывающих пустых равнин, чего-то непонятного. Боялась упасть. В постели лежа, в раннем младенчестве – зачем я родилась в этой стране. Страх смерти при раннем осознании ее. Страх потерять родителей. Потеряла отца и почувствовала, что «это» непреодолимо. Папочка был защитой, моим дружочком, теплым уголком в моей жизни. Никто так не запомнился в детстве, как он. Сидим на диване и слушаем радио в наушники. Спать хочется, закрою один глаз, потом другой, чтоб не уходить.

Боялась людей, квартиры, соседей. Нас выбросили, а за стенкой – Молдованские. Забрали кухню, ходят «через нас». Мы – изгои. За стенкой визжит сестричка, поет Утесов. Сам огромный, с красными глазами. Работал по ночам. Чувство полной беззащитности перед ними. Боялась рот открыть в школе. Мама внимания не уделяла, выросли кривые зубы. Из-за страха перед врачами. Тепла для меня в маме не было. Занималась собою. Видно, и папа от этого страдал. Трагедия с В[алентином]. Тоже мама виновата. Если б была ближе, не случилось бы… Но и Жорочки не было б, моего сыночка. Страшная неуверенность в себе усугубилась всеми обстоятельствами. Молчание – мой удел, уход, напускной гонор, замкнутость.

Страх на работе. Одиночество и страх в институте. «Светлана» - сплошной страх. Разоблачение – не написала в анкете, где отец. Преследование Гусева. За всё бралась, тащила воз, но оценено не было. Один Оболенский защищал, поддерживал, симпатизировал. Собрание, где я – враг народа. Это уже под занавес. Рыдала несколько дней, решила уйти. Ушла через год. Жила по советам Оболенского. Добилась многого. Страх спрятался, но остался. Страх был, даже когда входила в построенную квартиру. Всё казалось, что выгонят, не пустят. Это после коммунальных унижений в Пушкине.

Рита. Варшавский вокзал, 21 июня 1984. Проводы сына во Францию.

Женя: из СССР в Англию. 1983 год.

Женя перед отъездом. Август 1983 г.
В этом письме описано мое путешествие из Ленинграда в Лондон. Женившись на англичанке, я уезжал как бы насовсем. Ведь в ту эпоху, когда ни о какой перестройке не приходилось и мечтать, это вполне могло бы быть насовсем. Почему я выбрал такое необычный способ передвижения? Поначалу я, как и все, собирался ехать либо поездом, либо самолетом. В конце концов я взял билет на самолет. Однако тут вмешались международные события. ОВИР выдавал выездные визы сроком на месяц, так что мне надо было покинуть СССР до конца сентября. Но 1 сентября на Дальнем Востоке советской ракетой был сбит южнокорейский авиалайнер. Погибли 300 пассажиров. Разразился невероятный международный скандал. Авиарейсы в капстраны отменили, и мне пришлось сдать билет. Все "отъезжанты" бросились в железнодорожные кассы, и достать билет оказалось совершенно невозможно. И тут, кажется, в какой-то железнодорожной кассе мне посоветовали зайти в Морфлот и плыть пароходом. Что я и сделал. Помню, касса Морфлота была пустая, и мне тут же продали билет, который к тому же оказался еще и намного дешевле даже поезда, не говоря уж о самолете. Так я оказался на грузовом пароходе. Помню, принимавший меня помощник капитана совсем не обрадовался моему появлению (их, очевидно, не извещали заранее о том, что будут пассажиры) и раздраженно заметил: "И что они билеты продают, когда граница почти закрыта!" Но, тем не менее, меня приняли и устроили, как видно из письма.

Из того, что я не мог написать маме по цензурным соображениям, сейчас только припоминаю, что наш капитан, выглядевший настоящим морским волком, был постоянно пьян. Помню уже на подходе к Англии на борт поднялись два английских таможенника ( я не мог поверить своим глазам - из-за меня одного их прислали на корабль, как только мы вошли в английские территориальные воды!). Еще только рассвело, а капитан был уже сильно навеселе. Он предложил выпить и таможенникам. И они выпили по рюмке водки, снисходительно глядя на этих "crazy Russians". Вспоминаю также, что хотя капитан уже с трудом ворочал языком, он пустился в рассуждения о том, мог бы он, (очевидно, как я) ради женщины покинуть родину, потом перешел на Достоевского... Мне было жаль, что таможенники не понимали его бормотания. Ну как же! Ведь перед ними была та самая "загадочная русская душа" с непременными пьяными слезами и возможными глубокими прозрениями. Мне было еще больше жаль, что он завел эту беседу со мной так поздно. Тогда я очень любил достоевские разговоры.

Балтийское море, Гамбург

19 сентября 1983 г.

Дорогая мама!
Внемля твоему и тетиному завету, пишу в первые же часы путешествия. Ты, конечно, уже позвонила сестрице и со слов Жорки знаешь, как они довезли меня до проходной, дальше которой их не пустили. Я думаю, что оно и к лучшему, потому что долгие проводы только еще больше напрягают нервы, которые нужно беречь, особенно теперь. Такси довезло меня до следующей проходной, где я выгрузил вещички, гениально уложенные Ритой, и
Ленинградский порт.
отправился искать свой кораблик. Он оказался длинным и невысоким, заставленным всевозможными контейнерами, в общем – обычным грузовым кораблем средней величины. Не могу сказать, что начальство мне очень обрадовалось, но, естественно, беспрекословно впустило и поселило меня в каюте лоцмана, которого почему-то нет. Потом я отправился на погранпункт, где оставил свой паспорт. В пять часов, вместо того, чтобы отчалить, как было обещано в Морфлоте, капитан пригласил меня обедать, что я и сделал. Вся таможенно-пограничная процедура началась после шести и прошла вежливо и безболезненно.
Конечно, чемоданы пришлось разворотить, но самым общим образом и ничто не привлекло особого внимания, ни твой тигровый глаз, ни мои деревяшки с подносами. К пластинкам даже не стали прикасаться. Призываю – пользуйтесь пароходами Морфлота! Отчалили мы около восьми, и если бы не легкое подрагивание пола, можно было бы решить, что мы стоим на месте или, в крайнем случае, что плывем по зеркалу. Каюта вполне чистая, мне выдали все постельные принадлежности, в том числе два одеяла. Умывальник работает. Завтрак в половине восьмого, так что я скоро лягу спать. Говорят, первая остановка в Гамбурге, но, по слухам, особенно разгуливать по нему не советуют в связи с известными событиями. Полагаю, что это письмо отправлю уже с берегов туманного Альбиона еще и потому, что не хочу менять ни одного кусочка своих бесценных фунтов. Одним словом, пока что всё проходит очень легко, я вполне обосновался, покурил на палубе, достал из чемодана новенький югославский свитер и даже хочу спать, т.е. чувствую себя вполне буднично. Ида (вдова моего отца, с которой мы были очень дружны), у которой был вчера, дала мне от морской болезни валидол – по ее словам, помогает. Сказала, что Елена (наша приятельница из Женевы, эмигрантка первой волны) меня ждет с нетерпением, т.е. что там всё по-прежнему. Я даже рад, что уехал, в общем, неожиданно, потому что обошлось без бесконечной вереницы прощаний. Зато самое забавное то, что точное время прибытия парохода никому не известно. Меня это не особенно беспокоит, потому что если мои бирмингемцы из-за этого со мной разминутся, я вызвоню кого-нибудь из лондонских приятелей; как-нибудь доберусь до твердой почвы. На сегодня всё – продолжение следует. (Взял с собой твой список археологических терминов. А все твои репринты + паспорт проигрывателя оставил Жорке со строгим указанием тебе переслать. Зная его расторопность, напомни ему обязательно!) Взял с собой тот томик стихов Лермонтова, что ты мне подарила, полистал и почему-то вспомнил тебе сказать, что на высвободившиеся из-под авиабилета деньги накупил всякой всячины, в том числе Памелке два платка: один пуховый белый, другой цветастый (Рита всё видела). Это я пишу к тому, что когда Таня свяжет шаль, обязательно забери ее, но себе.


20 сентября 1983 г.

Сегодня проспал чуть ли не до двенадцати и вообще сплю целый день – так действует море, очевидно, которое спокойное по-прежнему и не укачивает, а убаюкивает. День был частично солнечный, так что я некоторое время постоял на палубе, а сейчас открыл иллюминатор и пользуюсь свежим воздухом, не сходя с места. Берегов не видно. Кормят помногу, боюсь, что до Лондона я от этого в сочетании со спячкой растолстею. В Гамбурге будем 23-го. Один из матросов мне сказал, что они в прошлый раз были в Гамбурге дней двенадцать назад, т.е. в самый разгар событий, но ходили на берег спокойно и никаких эксцессов не пережили, после чего я решил, что я тоже выйду. Главное – это принять мудрое решение, как известно. Можно пойти принять душ, но почему-то лень.
На корабле в столовой показывают кино, каждый вечер. Я не пошел, потому что предпочел все-таки душ, а после решил беречь себя от простуды. Вообще же в помещениях очень тепло. Уже одиннадцать, скоро опять лягу.

21 сентября 1983 г.

Сегодня всё же поднялся к завтраку, но после опять рухнул и проспал до одиннадцати. Море все так же спокойно, и я решил делать зарядку, что и привел в исполнение: иначе от неподвижности конечности атрофируются. Пообедал, постоял на палубе и теперь сижу в каюте. Ночью небо было чистое, и в мой иллюминатор светила Большая Медведица. Берегов не видно, что не удивительно, если мы, кроме Гамбурга, никуда заходить не будем.
Только что приходил матрос, выдворил меня из каюты и вымыл пол. Шикарная жизнь, даже неловко: я уж так привык в нашей пушкинской лачужке все делать (или не делать) сам.
Ты, когда получишь это письмо, в ответ напиши не только про свои чувства, но обязательно отчитайся о том, как улучшаешь свой быт с помощью соседей и сама: паркет, антенна, струны и т.д. Работает ли проигрыватель? Его в любом случае надо чинить, так что ищи Франца (кто такой не помню) или заводи нового поклонника - мастера на все руки. Если бы я знал, что такая куча денег еще останется, я бы непременно купил тебе новый проигрыватель. Впрочем, это никогда не поздно сделать. У Жорки помимо этих 200 р. останутся еще 150, которые я не успел получить с пластинок. Распорядитесь этим всем сами, ты – в первую очередь. Дружи с Лоркой (моя близкая приятельница, которая жила в доме рядом с мамой в Кишиневе), она хорошая и даже замечательная, но ведь актриса по натуре и порой переигрывает, что, впрочем, ее и не портит. Передай ей поцелуй.

22 сентября 1983 г.

Вчера вечером один из команды попросил меня перевести описание его японского магнитофона (уже известно, что везут переводчика), что я и сделал; думаю, что вполне профессионально: словарь не понадобился. Вообще почувствовал, что соскучился по этой работе, хотя ты будешь в ужасе от такого заявления. Сегодня опять спал после завтрака до обеда, от вынужденной неподвижности закисаю, даже зарядка не помогает. На горизонте время от времени показываются берега; скорее всего, это острова, потому что уж очень быстро исчезают. Море стало более бурным, что, впрочем, видно из иллюминатора, но не ощущается кораблем: очевидно, вес контейнеров не дает ему раскачиваться. Небо в тучах, но не в мрачных. Нас периодически сопровождают птицы, не только чайки: значит ли это, что берег близко? В столовой установлен огромный телевизор непонятной марки, и вчера за ужином посмотрели кусочек датской детской программы: смертельное занудство. Зато цвет роскошный. Сегодня на обед был фасолевый суп и антрекот. На ужин (в 17 ч.) тоже подают первое и второе – вот какая обжираловка! Я пишу тебе таким сумбуром, потому что тебе ведь все эти мелочи интересны, по себе знаю. Не представляю себе, какое сейчас местное время. За ужином подслушал, что через пару часов мы минуем Данию и выйдем в Северное море, а там шторм – 7 баллов! Наконец-то я узнаю, что такое морская болезнь.

23 сентября 1983 г.

Семи баллов не было, но покачивало ощутимо, и у меня, кажется, что-то произошло с давлением: начало сжимать виски и т.д. Тогда я принял Идкин валидол (под язык, естественно) и лег. Что ты думаешь? – так уснул, что не слышал будильника! Опять проспал завтрак. Сегодня предполагается Гамбург, но пока что по обе стороны море и голубое небо. Только что вдали видел лодку под парусами и с веслами. Не иначе, как очередная проделка Хейердала, изучает маршруты викингов.
Постоял полчаса на корме, пробуя загорать. Кругом безбрежный океан, можно подумать, что мы в Атлантике. Между делом узнал, что в Гамбург мы придем в 2 часа ночи и что на берег меня не выпустят. Надо было брать немецкую визу, и это можно было сделать, потому что в Ленинграде есть консульство, но до того ли было?
Как ни странно, на всех вещах в каюте оседает много пыли. Откуда бы ей браться в море?
Гамбург. Порт.

Кругом появились разные кораблики. Значит, действительно приближаемся к порту.
Сейчас 11 вечера (9 по местному). Входим в порт, кругом светится миллион кораблей. Весь вечер просидел перед телевизором, не потому что они показывали что-то особенное, но просто другое. Много рекламы, которая очень красочная. Передачу она не прерывает, а вставляется целыми сериями между программами. Без конца новости. К сожалению, по-немецки понимаю только отдельные слова.

Гамбург. Порт.

24 сентября 1983 г. (Жене исполнилось 35 лет)

Сижу у иллюминатора и рассматриваю Гамбург. Видны пара высотных зданий, шпиль какого-то собора, телевышка, а также огромный подвесной мост необыкновенной красоты. На берег мне нельзя, но меня это уже не волнует. Сейчас пойду приму душ, чтобы подготовиться к завтрашнему Лондону, в котором будем завтра в полночь. Небо безоблачное, а воздух в порту вполне приемлемый, т.е. обычный ленинградский. Половина наших морячков укатила на автобусе в город. Так что в свой день рождения (24 сентября - мой день рождения) я все же пристал к чужеземному берегу, где инфляция и безработица. Интересно, что кругом полно труб заводского типа, но ни одна не дымит. Сам порт кажется пустым, только по причалам разъезжают погрузчики высотой в трехэтажный дом. Наши моряки очень хвалили немецкую технику и эффективную работу и ругали ленивых англичан, у которых вечно все сломано. Куда я еду!?

Гамбург. Телевышка.
Ровно в 18 отбыли из Гамбурга, из порта, и я прирос к палубе. Ты, наверное, думаешь, что Гамбург – это сплошная цистерна с мазутом, а, может, ты ничего не думала, но я так думал, потому что только так представляются портовые города, да еще таких масштабов: дым в небо, сточные воды в море и т.д. Оказалось нечто совершенно неожиданное. Весь правый берег порос лесом, очень густым (а м.б. это парк, но уж очень огромный), в котором стоят двух- трехэтажные дома, современного типа или под старину, с двускатными острыми черепичными крышами, разноцветные, вылизанные, с множеством пристроек, эркеров, балконов. На самом деле, ты это можешь увидеть на открытках, которые тебе присылают, но когда смотришь на открытки, то кажется, что там много подрисовано и отретушировано. Оказывается, так оно есть в натуре, хотя просто трудно поверить глазам. Буквально каждый дом можно поместить в альбом достижений современной архитектуры. По набережной гуляют люди, масса народу катается на яхтах и катерах, машут руками вполне доброжелательно. Я тоже им махал, но каждый раз почему-то оглядывался. В гавани, где стоят все эти яхты, - уж не знаю, личные или прокатные, плавала огромная стая лебедей. В порту! А сейчас проплываем просто мимо свиридовского берега, где на лугу пасутся коровы и овцы. Я конечно понимаю, что все это – загородка, прикрывающая язвы капитализма, и что в каждом таком доме, от которого дух захватывает, веселятся двадцать семь смертных грехов, но уж больно хорошо загородка сделана, да и много ее невероятно.
Вернулись в Северное море. Волны шумят, а качки почти нет. Может быть, я просто привык. Чего доброго, и на берег не захочу выходить, а осталось плыть ровно сутки. В воскресенье, т.е. завтра, я не успею послать тебе телеграмму, уж как-нибудь дотерпи.

25 сентября 1983 г.

Вот я сам себя и сглазил! Качка началась ночью, да еще какая! Сплошные воздушные ямы. Я-то думал, что на море шторм, а утром за завтраком услышал, что баллов никаких нет и это просто «морская зыбь», как они это называют, а качка происходит из-за нашего курса по отношению к волнам. Действительно, море почти спокойное, прозрачно-зеленое, а мы летаем из стороны в сторону и еще неизвестно, когда сменим курс. Ну ничего, за целую неделю один день качки – это вполне приемлемо, всё надо испытать. Я ведь уже не помнил, как по морю плавают, а теперь сразу полный набор морских удовольствий.
Качка кончается, во всяком случае, уже можно жить, а то ночью ведь меня буквально ставило на голову и посыпало сверху щетками, сигаретами и часами. На небе ни облачка. Сейчас 20 часов и плыть еще 5. Никак не соображу, сколько будет в Лондоне, когда мы приедем, не то 22, не то 23. Я ведь пока живу по московскому времени.
Уже опять ночь, опять в иллюминатор заглядывает Большая Медведица. По расписанию должны были прибыть в Лондон, но из-за вчерашней качки опаздываем часов на шесть. Всё, морской дневник заканчиваю, последние строчки припишу на суше.

26 сентября 1983 г.

А на сушу выйти не так-то просто. Сейчас 10 утра по-нашему, два часа назад, спросоня, имел беседу с таможенниками, которые выписали мне пропуск на выход в город; досматривать, естественно, ничего не стали. Теперь жду какого-то агента, который должен отправит меня в иммиграционное бюро, очевидно здесь же, в порту. Моих встречающих на горизонте не видно, да это и не удивительно: мало того, что приехал необычным способом, еще и опоздал на шесть часов. Надеюсь все же, что образуется. Утро солнечное (здесь еще только 7), порт чистый, и все работает вопреки рассказам морского волка, но трубы кругом дымят вовсю.
Заканчиваю в новом доме. Все прошло идеально. Памелка (моя жена) готовит ужин. Первое впечатление в следующем письме. Пока что полностью ошеломлен увиденным и мало что могу выразить словами: не могу поверить, что все это реально существует. До следующего письма. Целую. Женя.

Томка

Тамара Лаговская приехала из Житомира в Ленинград в 1964 году вместе с Милой Новосельской, поступила здесь в ВУЗ, потом работала на Балтийском заводе. Она очень привязалась к нашей семье, и все десять лет, что жила в Ленинграде, каждые выходные приезжала к нам в Пушкин, оставалась в нашем доме с субботы на воскресенье. Гуляла с мамой в парке, ходила с ней на концерты. В общем, стала прямо членом нашей семьи. Устав от бессодержательной жизни в Ленинграде, в году 75-м решила вернуться обратно в Житомир. Теперь от нее нет никаких вестей. Что-то с ней случилось очень неладное. А в 1967 году мы с Женей и Томой ездили автостопом в Таллин. В 1970-м мы с ней были на Валааме. Родилась она, между прочим, в 1940 г. в Карелии, в поселении для репрессированных и высланных.


Тома и Женя в Таллине, август 1967.

Тома пишет маме из Житомира: "Здравствуйте, Маргарита Васильевна! Писать много не буду: в январе надеюсь с Вами пойти в филармонию. Напишите, есть ли у Вас "Страсти по Матфею" Баха? Тут никак не могу найти. Да и стоит ли искать, если эта пластинка есть в Ленинграде? Как поживают Же и Жо? Им привет и наилучшие пожелания! Вас поздравляю... До скорой встречи... Ваша Тамара".

6 июня 1987 г.: "Нюхайте валерьянку или на ночь поставьте куда-нибудь открытый флакон валериановых капель. Будете спать спокойно"
"На первое место сейчас ставлю личную жизнь, а уж потом музыку, литературу, философию. Да и внешний вид прежде всего, хоть и ношу на носу очки. А духи хорошие люблю..."

16 мая 2008. Я съездил в Житомир и узнал о Тамаре Лаговской. Нашли номер телефона ее младшего брата Олега, и он с неохотой и равнодушием рассказал, что сестра умерла то ли 6, то ли 8 лет тому назад после тяжелой болезни (рассеянный склероз). Родилась Тома 6 мая 1940 г. Похоронена на Корбутовском кладбище, но, по словам брата, он точно не помнит, где, в какой его части. Мама Тамары, Дарья Филипповна Лаговская, намного пережила ее и умерла в прошлом году (1918-2007).


Тамара Лаговская. На добрую память. Апрель 1969.